Он стиснул зубы, глотая комок жгучего презрения. Не к ним. К себе. За то, что уже не содрогается. За то, что мозг уже не кричит «помоги», а холодно констатирует: «Низкая меновая стоимость. Нерентабельно».

Его путь лежал к дальней стене шаxты, где в тени массивной, облепленной биологической пленкой, трубы теплотрассы ютились не ларьки, а нечто вроде «землянок» прилепленные к металлу короба из гофрированного пластика и бронелистов. Здесь было тише, пахло нищетой, болезнями, отчаянием - но постоянным. Это был уже не базар, а трущобы внутри трущоб.

Марк остановился перед одним из таких коробов. Дверь - кусок бронепластины от какого-то старого шлюза, ничем не отличалась от других. Не было ни знака, ни сигнала. Только на уровне пола, едва заметная, сколотая треугольная заклёпка. Метка для своих.

Он постучал. Аккуратно, костяшками среднего и указательного пальцев, коротко, три раза, затем два раза с паузой. Ритм, который ему дал Шас’так.

Мгновение тишины. Потом в бронепластине, на уровне его груди, с лязгом отъехало маленькое, квадратное окошечко. Из темноты за ним на Марка уставился узкий, вертикальный зрачок в жёлтой склере. Глаз Ксин-таррца, но лишённый привычного пустого блеска «Исполнителя». В нём читалась усталая, обострённая настороженность.

Гортанный голос, говорящий на том самом ломаном диалекте, прозвучал как скрежет камня:

— Кто такой?

Марк сделал шаг назад, в полосу жёлтого света от соседнего гриба-фонаря, чтобы его было видно. Он медленно откинул капюшон, открывая бледное, истощённое человеческое лицо, не скрывая его.

— Немой, — произнёс он тем же, лишённым эмоций, грубым тоном, коверкая слова в непривычном рту. — Аптекарь. Пришёл.

Глаз в окошечке прищурился, изучающе пробежался по нему сверху вниз. Задвижка отъехала с тяжёлым металлическим скрежетом. Бронедверь на несколько сантиметров подалась внутрь.

— Входи. Быстро.

Марк проскользнул в щель. Дверь тут же захлопнулась за его спиной, погрузив его в царящую внутри густую, почти осязаемую тишину.

Тишина внутри была не просто отсутствием шума базара. Она была плотной, насыщенной, как бульон. В ней плавали тихие стоны, прерывистое дыхание, скрип коек и едва уловимый запах антисептика, боли и немытых тел.

Пространство за дверью оказалось обширным, словно бывший технический ангар, но сейчас оно было густо уставлено двухъярусными койками, сколоченными из обломков конструкций и жёстких полимерных плит. Их было несколько десяток, может быть, тридцать-сорок. И на большинстве из них лежали тела. Ксин-тарры.

Марк привык видеть их в броне, в строю, в действии - безликие, идеально синхронные винтики системы. Здесь же они были обнажены, уязвимы и… мучимы. Лежали на боку, скрючившись, сжимая чешуйчатые головы трёхпалыми ладонями. Некоторые просто смотрели в потолок, их глаза, обычно пустые щели, были широко раскрыты, полные непонимания и немого ужаса. От некоторых исходил тихий, непрерывный животный гул, из самой глотки. Это был звук «Тишины». Звук пустоты, которая оказалась оглушительной после вечного «Фонового Гула» Ментальной Сети. Сеть подавляла, стирала личность, но и давала опору, структуру, смысл каждому движению. Лишившись её, разум, никогда не знавший одиночества, оказывался в абсолютном вакууме. И сходил с ума.

«Пилюли Спокойствия» помогали, но они были костылём, а не лекарством. Они заглушали боль, но не заполняли пустоту. Марк, проходя меж рядов коек, чувствовал на себе их взгляды. В них не было ненависти к чужаку. Была жадная, отчаянная надежда. Он был для них не человеком, а спасителем, источником тишины иного рода - той, что несла не боль, а забвение.

В дальнем конце зала, на невысоком, сколоченном из ящиков помосте, сидел Шас’Так.

[Око Шефа III] сразу выдало сводку:

> «Шас’Так, предводитель Кин*, ур. 14»

> Кин – социальная прослойка общества Ксин-таррцев, придерживающаяся древних ритуалов и выступающих против использования системы в ментальной сети.

Он не просто сидел. Он восседал. Спина прямая, как древко знамени, трёхпалые руки лежали на коленях, длинные когти слегка впивались в материал пончо из грубой, тёмной ткани. Его броня, если это и была броня, напоминала скорее доспех древнего воина: тщательно подогнанные, отполированные до матового блеска пластины чёрного хитина, соединённые гибкой, похожей на сухожилия, тканью. Ни проводов, ни мигающих огоньков. Только у левого плеча - глубокая, грубо залатанная вмятина, оставшаяся, судя по форме, от энергетического удара.

Его лицо… Лицо Ксин-таррца, длинное, с выступающими скуловыми дугами и жёсткой чешуёй, похожей на кожу дракона. Но на нём не было ни тупой покорности «Исполнителя», ни высокомерной холодности «Проводника». Оно было подобно скале, изборождённой эрозией и временем. Глаза, узкие, с вертикальными зрачками, не мигая, смотрели на Марка. В них горел не свет, а тяжесть. Тяжесть ответственности, знаний и воли, которая должна была заменить целой палате больных их утраченную Сеть.

Атмосфера вокруг помоста была иной. Не статичной, а натянутой, как тетива. Несколько отщепенцев в более целой, чем у лежащих, экипировке стояли по стойке «смирно», их позы говорили не о военной муштре, а о глубокой, почти ритуальной дисциплине. Это было не подчинение приказу. Это была преданность. Иерархия. Клан.

Марк ощутил знакомое, острое, как осколок стекла, раздражение. Эта первобытная мишура, эти позы - в мире безупречных технологий и коллективного разума они казались дикарским фарсом. Он кулинар, человек из мира, где ценность определялась результатом, а не церемонией. Его нутро сжалось от желания бросить пилюли на пол и потребовать чёткого техзадания.

Он сделал шаг вперёд, к помосту. И остановился в трёх шагах, как его учили. Всё его тело на мгновение застыло в борьбе мотивов. Потом, с почти неощутимым внутренним вздохом, он согнул правое колено, опустив его на пыльный, холодный пол. Левую руку он сжал в кулак и упёр в пол, следом - правую. Голова склонилась, взгляд уткнулся в землю у ног Шас’Така. Поза воина, приносящего доклад. Или вассала, приносящего клятву.

В этот момент, из глубин памяти, куда он обычно не заглядывал, вырвался и ударил в виски флешбек.

Холод рифлёного металла под спиной. Лязг защёлок, сковывающих запястья, щиколотки, шею. Свет - ослепительно-белый, безжалостный, выжигающий тени. И голоса. Возникающие прямо в черепе, скользкие и неумолимые, как щупальца.

«Сопротивление нелогично. Открой контуры. Покажи архитектуру. Где ядро твоего эго?»

Он сжимал зубы до хруста, пытаясь отстроить в голове стену, любую стену - воспоминание о запахе свежего хлеба, о такте пульса Булки у ноги. Он пытался вспомнить Шефа Дмитрия, ощутить раздражение, злость, что угодоно... Но щупальца находили щели. Они не ломали - они давили. Тысячами невидимых игл, каждая из которых вонзалась в самое живое, в саму основу