мероприятия. Несколько человек, заранее предупрежденные о возможном саботаже, скрутили сюрреалиста, но другие участники бунта защитили его и сумели освободить. Если саботаж и не увенчался полным успехом, то по крайней мере дал понять, насколько сюрреалисты ненавидят салонных революционеров, которые замышляют подрыв государства, наслаждаясь всеми его пенками и синекурами. «Ложь притягивает ложь, – писали они. – Это закон аффективного родства. Неудивительно, что лжекоммунисты обожают лжепоэтов, а лжереволюционеры – лжекультуру»[326]. Неруда был государственным служащим при Артуро Алессандри, Карлосе Ибаньесе и Педро Агирре Серде; ни одного дня взрослой жизни он не провел в опале, вне государственной службы – и чилийские сюрреалисты считали это недостатком.

Как и Бретон, участники «Мандрагоры» стремились полностью устранить дихотомии, ограничивавшие человеческую жизнь. Сон и разум, ночь и день, фантазия и реальность, черное и белое, зло и добро, преступление и мораль – исчезнуть должно было все. Они стремились освободить скрытые силы бессознательного, сновидений, секса, ужаса, магии, любви; они требовали черной поэзии, той, которая возникает из запретного и оккультного; они тянулись к тому, что Гомес-Корреа называл «полным очищением», которое было не чем иным, как ниспровержением условностей и устоявшейся морали. Никто не сравнился с ними в близости к проклятым поэтам. «Мораль ведет к слабости мозга»[327], – говорил Гомес-Корреа, а в качестве лекарства рекомендовал абсолютное право делать все. Революционная поэзия «Мандрагоры» не говорила о битвах народа; она говорила о подрывной силе страстей и удовольствий, единственном принципе, который имеет законное право направлять человеческие поступки. Гомес-Корреа заявлял, что для черного поэта нет ничего запретного: ни кровосмешения, ни отцеубийства, ни самого отвратительного для господствующей морали поступка, потому что в его случае все эти поступки являются «стимулятором его поэтического инстинкта»[328]. Все достойно созидания, и любое созидание служит разрушению вещей, какими мы их знали.

В разгар борьбы фашистского и коммунистического коллективизмов яростный, почти беззаконный индивидуализм «Мандрагоры» открыл третий путь к социальной революции. «Я не коммунист, я не сторонник кого бы то ни было. Вместо этого я укрылся в собственной жизни. Оттуда, как снайпер, я по желанию стреляю в мир»[329], – говорил Теофило Сид. Освободительный и подрывной дух, который формировал латиноамериканский сюрреализм, лишал значения границы, символы, идентичности, партии и идеологии. Он оправдывал индивидуализм некоторых модернистов и богемный эпатаж как форму бунта против прогрессивной морали, которой прикрывались авторитарные бюрократии. Через много лет он приблизил тех, кто разочаровался в коммунизме, и тех, кто ненавидел национализм и идентичностный коллективизм, к политическому либерализму.

Новый литературный американизм: от почвы – к фантазии

То, что происходило в поэзии и изобразительном искусстве, влияло и на прозу. Это было совершенно очевидно: сюрреализм показал латиноамериканцам, что реальность, в которой они живут, находится не в одной плоскости, а в нескольких, причем одновременно. Именно поэтому соцреализм оказался самой нереальной литературой. Это поняли три романиста, встретившиеся в Париже в начале 1930-х годов: Мигель Анхель Астуриас, Алехо Карпентьер и Артуро Услар Пьетри.

Астуриас стал американистом после того, как колумбиец Порфирио Барба Хакоб, посетивший Гватемалу в начале 1920-х, пробудил в нем интерес к континентальным проблемам, особенно к утопическому союзу американских стран, который должен был остановить продвижение североамериканской империи. С тех пор молодой гватемалец солидаризировался с латиноамериканской расой. Он заявлял, что по всему континенту, от края до края, раздается один и тот же клич о спасении духа, и был озабочен условиями жизни индейцев. Под влиянием Мануэля Угарте, Хосе Родо, Васконселоса и Айя де ла Торре он делил мир на латинян и саксов, описывая последних как варваров-кочевников, не имеющих связи с землей и потому лишенных духовных ценностей. Да, он был ариэлистом, но не испанистом, скорее левым, но не знакомым с марксизмом. Его индихенизм, хотя и далекий от индихенизма Мариатеги, стремился к полной интеграции индейцев в общество. По его мнению, два слоя, на которые делилось гватемальское общество, – «черная масса» и «полуцивилизованные» – должны были смешаться и образовать «высшую реальность», которая сформировала бы истинный национальный дух.

Астуриас придавал большое значение фольклору как составной части народной души, а литературу понимал как канал, выражающий эту душу, этот идущий от земли голос. Каждый раз, когда он садился за печатную машинку, его подстегивала настоятельная необходимость защитить американца и гватемальца. Парадокс заключается в том, что литературный ключ к тому, чтобы сделать это эффектно и мастерски, избегая заезженных форм памфлетной литературы и приемов индихенистского романа, он нашел не в Латинской Америке, а во Франции. «Для нас, – признавался он в конце жизни, – сюрреализм означал (и я говорю об этом впервые, но думаю, что должен это сказать) поиск в себе не европейского, а туземного и американского»[330].

Нельзя сказать, что его интерес к гватемальским индейцам пробудился в Париже. Его диссертация по праву, представленная в 1923 году, носила красноречивое название «Социальная проблема индейца». В то время Астуриас анализировал беды индейцев через призму позитивизма, указывая на голод, плохую гигиену, болезни и алкоголизм как на факторы их отсталости. Позже, в Париже, он посещал в Сорбонне занятия, которые вел Жорж Рейно, специалист по религии майя, и вместе с ним перевел на испанский язык французское издание таких памятников, как «Пополь-Вух» и «Анналы какчикелей». Было очевидно, что тема индейцев очень его интересовала, но ни позитивизм, ни ариэлизм, ни теоретические занятия не давали ему ключа для преобразования индейской реальности в литературный материал. Позднее он понял, что ключ к разгадке индейской души находится не в академии, а в сюрреализме.

После тесных контактов с сюрреалистами, следуя психоаналитическим идеям, которые он усвоил у Бретона, Астуриас отправился погружаться в глубины самого себя. Он вышел за пределы своего сознания и понял, что там, в глубинах его разума и души, находится не европеец или западный человек, а индеец. Не больной, алкоголик или полураб – черная масса из его диссертации, – а величественный создатель мифов и легенд, в которых с несравненной красотой и точностью выражено все то, что так стремились запечатлеть в стихах французские поэты. Астуриасу предстояло сделать открытие, которое позже сыграло основополагающую роль в обновлении американской литературы. До тех пор в романах об этой земле описывались региональные обычаи, языковые особенности, страдания индейцев; характер монтувио, гаучо и негров; суровые взаимоотношения человека с неукротимой природой континента. Это были очень американские романы, которые тем не менее не давали полного представления об опыте людей, населявших континент. В них не хватало кое-чего, что Астуриас обнаружил в себе: индейского голоса, не делающего различий между реальностью и мифом, между сном и опытом, между реальным и нереальным. Полное выражение латиноамериканской души должно было включать в себя невидимые, но фундаментальные элементы жизненного уклада континента.