Я видел, как он собирает силу. Медленнее, чем младшие магистры — давление аномалии давило, искажало плетения, вынуждало тратить лишние усилия на то, чтобы просто удержать заклятие в голове. Магистр уже давно не был в зоне аномалий, и отвык от подобных условий.

Но он был талантлив. Чертовски талантлив.

И он адаптировался. Быстро. Глазом моргнуть не успели, а его плетение уже загудело, набирая мощь, спрессовываясь в нечто плотное, тяжелое, неотвратимое.

Воздух вокруг Булгакова задрожал. Стал горячим, почти нестерпимым.

Насмешливая усмешка сползла с лица Воронцова. Он тоже был одаренным. Он чувствовал, какие силы призвал к себе этот спокойный, флегматичный человек с усталыми глазами и перебинтованной рукой.

А потом Егор Михайлович ударил.

Тоже огненный молот — Но гораздо более сильный, в раз в десять мощнее чем созданный до этого, сотканный из синего пламени — сорвался с его рук и обрушился на паука. Удар пришелся точно в центр прозрачного тела, прямо в ту темную пульсирующую сердцевину.

Такой вспышки, как от удара младшего магистра не было. Мощь заклинания вытянулась в узкую, направленную огненную струю, и устремилась в ядро твари, с лёгкостью разрывая её плоть.

Паук вздрогнул. Весь, от кончиков лап до самого брюха. Припал к земле, словно его придавило невидимой тяжестью. Лапы — длинные, страшные, способные резать броню, — бессильно расползались в стороны.

— Вы чего… — голос Воронцова сорвался на хрип. — Это что…

Он смотрел на паука. На Булгакова. Снова на паука. Не веря своим глазам.

Я не дал прийти в себя ни ему, ни пауку.

Щедро напитал мышцы энергией жизни. Мир вокруг замедлился, вытянулся. Твари практически замерли на месте — настолько я ускорил своё восприятие. Я рванул вперед с такой скоростью, что тяжело было уследить даже взглядом. Для постороннего наблюдателя, я был скорее, похож на размытое пятно чем на человека.

Подчиняясь моей воли, Анимус в руке вытянулся, слегка загнулся, став идеальным инструментом для одного-единственного удара.

Взмах.

Голова паука — массивная, прозрачная, с десятками фасеточных глаз — отделилась от тела и тяжело рухнула вниз, подминая под себя десяток крикунов, которые все еще перли мимо, не замечая гибели своего лидера.

Из обрубка шеи хлынула не кровь — сила. Густая, плотная, насыщенная до предела. Я втянул ее в себя, даже не задумываясь. Источник запел, загудел, заходил ходуном.

Тишина.

Нарушаемая только урчанием двигателей БТРов и далекими криками тварей, все так же ползущих к городу.

Болтун смотрел на меня. На Булгакова. На обезглавленного паука. Снова на меня.

— Так просто? — выдохнул он. — Константин Петрович… вы со своим спутником… вы кто?

Я не успел ответить Болтуну.

Бредущие к городу твари остановились.

Сначала одна. Потом две. Десяток. Сотня.

Они замерли, словно по команде, и медленно, синхронно, развернули свои уродливые головы в нашу сторону. Тысячи пустых глаз смотрели теперь не на Хабаровск — на нас.

Чья-то воля, гнавшая их вперед, только что переписала приказ.

Теперь мы стали целью.

— Контакт! — заорал кто-то из бойцов. — Они идут к нам!

Твари начали сбиваться в гигантскую толпу. Серые, склизкие тела текли между искривленными деревьями, перестраиваясь, беря нас в клещи. Фланги смыкались. Выхода не было.

— Круговая оборона! — рявкнул Воронцов, но в голосе его впервые проскользнули нотки обреченности. — Все в круг! Прикрываем друг друга!

Бойцы зашевелились, занимая позиции. БТРы разворачивались, вставая бортами к приближающейся орде. Пулеметчики передернули затворы, заряжая свежие ленты.

— Кажись, попали, — выдохнул Болтун, оглядывая море тварей, смыкающееся вокруг нас. Он посмотрел на соседа слева, коротко кивнул ему. — Бывай, брат. Хорошо повоевали.

— Увидимся там, — ответил тот, не отрывая взгляда от прицела.

— Господи, прими душу мою…

— Матерь Божья, сохрани…

— Если выживу — свечку поставлю.

Булгаков стоял чуть в стороне, закрыв глаза. Вокруг него воздух плавился, наливаясь тяжелым, багровым жаром. Он творил что-то убойное — я чувствовал, как плетение растет, уплотняется, набирает силу. Таким ударом можно выжечь сотню-другую тварей, но против тысяч… против тысяч это лишь отсрочка. Особенно, когда к нам приблизятся Пауки.

А тем временем, сила убитого паука продолжала насыщать мой источник.

Я собирал ее жадно, не оставляя ни капли. Энергия выходила из поверженной твари густыми, тяжелыми волнами, и я втягивал их в себя, как иссушенная земля втягивает долгожданный дождь.

Сейчас, переполненный до краев, я ощущал себя на уровне младшего Магистра. Может, даже выше. Потом, когда источник стабилизируется, когда все устаканится, я изрядно просяду. Но сейчас… Есть одно заклятие…

Я опустился на одно колено. Прикрыл глаза.

— Константин Петрович, — донесся до меня голос Воронцова. — Только не сейчас. Нам нужен каждый ствол…

Я не ответил. Пустил свою энергию вокруг.

Тонкими нитями, невесомыми щупальцами она растеклась от меня во все стороны, пронзая пространство, касаясь всего, что имело искру жизни. Я чувствовал своих спутников — их страх, их отчаяние, их готовность умереть. Чувствовал Булгакова — его мощь, его сосредоточенность.

Чувствовал тварей.

Крикунов. Тысячи крикунов. Каждый из них был живым — искаженная, изуродованная аномалией жизнь, но жизнь. Я чувствовал их голод, их подчинение чужой воле, их бездумную ярость. Я ощущал всё вокруг, в радиусе нескольких сотен метров.

Мало.

Я зачерпнул свою Истинную силу. Инферно. Влил её в свой дар жизни, усилил, преобразовал, смешал в гремучую пропорцию.

Мир вокруг взорвался ощущениями.

Я чувствовал всё.

Мутировавших потомков кротов, зарывшихся в землю за километр отсюда. Птиц, кружащих в небе, испуганных, но не улетающих. Жуков, копошащихся в гниющей древесине. Муравьев, снующих по своим делам.

Все они были у меня в руке. Все до одного.

Я отделил людей, и животных от порождений аномалий.

Это оказалось просто — жизненная нить тварей отличалась от человеческой. Искаженная, чужеродная, неправильная. Она сама лезла в руки, будто просилась, чтобы её оборвали. Я взял эту нить, эту пряжу из тысяч и тысяч жизней, и сжал в кулаке.

Помедлил мгновение.

Краем уха услышал, как Болтун за моей спиной начал травить какой-то похабный анекдот. Про мужика, который пришел к врачу, кажется. Кто-то нервно хохотнул. Кто-то попросил заткнуться. Бойцы прощались по-своему — кто молитвой, кто матом, кто дурацкой историей, чтобы не думать о смерти.

Почувствовал, как Воронцов вскидывает автомат, готовясь к последнему бою. Палец на спусковом крючке, дыхание замерло.

И сжал кулак.

Тысячи жизней оборвались одновременно.

Крикуны, стоящие в первых рядах, рухнули замертво, даже не пискнув. Давление оборвавшихся жизней ударило по ушам — беззвучно, но ощутимо. Те, что были за ними, повалились следом — штабелями, грудами, горами серой плоти. Волна смерти прокатилась сквозь орду, быстрее звука, быстрее мысли, быстрее всего,