меня с этим отвращением в глазах? Давай. Я привык.

— Ты пугаешь меня, — слабо шепчу я, пока его руки остаются сжатыми по бокам. Робби, которого я знаю, берёт без колебаний. Он причиняет боль. Он наносит раны. Он не сдерживает себя, как сейчас. Он достаточно близко, чтобы его тёплое дыхание скользнуло по моим губам, но расстояние между нами расширяется, пока я больше не вижу его плота в этих бурных водах.

— Хорошо, — выдыхает он, его плечи напряжены. — Тебе следует бояться меня. Я говорил тебе это с самого начала. И да, я знал о твоих родителях. Всё, что я тебе говорил, — правда.

— Почему ты не сказал мне, что учился с ними в школе?

— Ты бы вернулась?

— Я не понимаю.

Робби наконец отводит мои волосы от щеки, и мышца на его щеке бешено дёргается.

— Я и сам этого не понимаю. Твой отец, он... — Он заметно сглатывает, и его глаза горят сожалением. — Он сделал мою жизнь адом. Я ненавидел его. Ненавидел всё в нём. Потом, однажды, я прочёл твою колонку в газете, и она заинтриговала меня. Ты заинтриговала меня.

Моё сердце сжимается.

— Это была статья о системе здравоохранения. Помнишь её?

— Помню.

Его рука соскальзывает с моей щеки, и он берёт меня за подбородок, приподнимая его.

— Ты писала о своём отце.

— Я писала о своём собственном опыте.

— Да, — отвечает он, так близко и всё же далеко. — Это разожгло моё любопытство. Я читал твою еженедельную колонку с тех пор, жаждая каждого твоего слова. Каждой мысли.

Я открываю рот, чтобы говорить, но он заставляет меня замолчать жёстким поцелуем, шепча:

— Я хотел встретиться с тобой из-за тебя самой. Не из-за твоего отца.

— Робби... — Боль в груди растёт и распространяется, пока мне не становится трудно дышать, застрявшей в обломках моих плохих решений.

— Да, детка? — Он снова целует меня, крадя последний мой кислород.

Когда его губы скользят по моей щеке к мочке уха, я с надрывом выдыхаю:

— Прости.

Застывая, он отстраняется, и морщина бороздит его лоб. Он переводит взгляд с одного моего глаза на другой, и я вижу момент, когда до него доходит осознание. Он грубыми руками разрывает моё пальто и кардиган, обнажая провода, прикреплённые к моей коже.

Его глаза наполняются слезами, и он отступает.

— Саванна?

— Прости, — выпаливаю я, мой голос срывается. — Мне так чертовски жаль. Я не знала.

Начинается столпотворение, когда отряды полиции выходят из-за линии деревьев.

Робби не отводит взгляд, даже когда голоса приказывают ему поднять руки в воздух и опуститься на колени.

Он подчиняется.

— Я должна была, — пытаюсь я объяснить. — Ты... Беатрикс... Она... — Рыдание вырывается из моих губ, и я зажимаю рукой рот, пока он ложится на заснеженную землю.

Вооружённые полицейские подбегают, чтобы надеть на него наручники, и я вынуждена отвести взгляд, иначе моё сердце рассыплется в прах.

Большая рука ложится мне на плечо, и Чепмен мягко сжимает его. Его голос приглушён рёвом в моей голове.

— Ты поступила правильно.

— Тогда почему это не ощущается так?

Когда они уводят Робби, Чепмен поворачивает меня, чтобы я посмотрела ему в глаза.

— Подумай о Беатрикс. Время на исходе. Нам нужно найти её.

— Что, если она уже мертва?

Челюсть Чепмена сжимается.

— Мы обязаны её семье вернуть её домой. — Его взгляд скользит по полю к его напряжённому коллеге, и я следую за его взглядом, пока он говорит: — Мы обязаны Бриму вернуть его племянницу домой.

Затем он уходит, чтобы оказать эмоциональную поддержку детективу Бриму, который потребовал присутствовать сегодня вечером.

Я снова смотрю на тёмные воды и вижу, как рябь нарушает поверхность. Я внезапно заледенела до костей, одинокая и более напуганная, чем когда-либо.

— Пойдёмте, — говорит офицер-женщина слева от меня, уводя меня. — Давайте снимите провода.

— Я рада, что ты позвонила мне, — говорит Шарлотта, с беспокойством глядя на моё лицо, пока наливает кофе в мою чашку. Я не видела её со смерти моего отца. Мне не приходило в голову позвонить ей, но когда я сегодня утром спустилась вниз, чтобы приготовить себе что-нибудь поесть, мой взгляд зацепился за её записку на холодильнике, и я поняла, что мне нужно увидеться с ней.

— Мне не помешал бы друг, — шепчу я, принимая чашку с дымящимся кофе, испытывая облегчение, что она здесь. — Я одна.

Правда ранит. Всё ранит.

Она достаёт стул рядом со мной и садится.

— Ты не одна.

Я не сомкнула глаз прошлой ночью. Мой мозг снова и снова прокручивал взгляд предательства на лице Робби, когда он опускался на колени, сложив руки за головой.

Я морщусь от воспоминания, прежде чем поднять чашку и сдуть пар. Шарлотта пристально наблюдает за мной, её материнский взгляд успокаивает боль внутри меня. На меня это всегда так действовало, и мне этого не хватало.

— Почему бы тебе не рассказать мне, что случилось? — подталкивает она, ставя свою чашку и сжимая мою руку на столе.

Не в силах смотреть ей в глаза, я разглядываю её длинные пальцы и аккуратно подстриженные ногти, покрытые слоем прозрачного лака.

— Я влюбилась в плохого мужчины.

— О, милая, — шепчет она, её голос густой от сочувствия. — Расскажи мне, что происходило.

И я рассказываю. Я рассказываю ей всё, позволяя правде о моих чувствах к Робби излиться из моих губ — всё, кроме того, что случилось с моим отцом. Некоторые секреты лучше оставить погребёнными.

— Дорогая, — говорит она, когда я наконец замолкаю. — Ты поступила правильно, связавшись с Чепменом. Ты ведь это понимаешь? Я так горжусь тобой за то, что ты отодвинула в сторону свои собственные чувства и привязанности, чтобы помочь той бедной девочке. Должно быть, это было нелегко.

— Я была зла.

— Я знаю... — Она вздыхает, глядя на меня. — Злилась ты или нет, ты всё равно поступила правильно.

— Но теперь его казнят.

— Его всё равно поймали бы рано или поздно. Это было лишь вопросом времени. Это не твоя вина. Ты слышишь меня? — Она наклоняется, пристально глядя на меня. — Это не твоя вина. Скорее уж, ты спасла какую-то другую молодую женщину от участи, подобной участи Беатрикс.

Обводя пальцем ручку чашки, я сглатываю ком в горле. Приглушённые голоса доносятся снаружи из-за окна, слова неразборчивы. Бесчисленные репортёры ждут, когда я покажу своё лицо.

— Я чувствую себя такой глупой. — Мой голос дрожит, и Шарлотта сжимает мою свободную руку в безмолвной поддержке.

— Всё в порядке, — успокаивает она меня. — Я не осуждаю тебя. Сердце изменчиво и не слушает