— Тизерцин, — уверенно определил Жора. — Если первый раз, с него сильно рубит. Доктор какой был?

— Полный такой, с длинными волосами, за сорок, — начал вспоминать Семён.

— Это Аркадий Петрович, хороший мужик, — на секунду задумавшись, сказал Жора.

— Ничего себе хороший, какой укол впорол, ментов еще позвал, чтобы скрутили меня, — возмутился Сенька. — На хрен таких хороших.

— Так ты, корешок, сам виноват, — объяснил Жора. — Он же не с порога тебе укол закатил? Сам говоришь, спокойно беседовал, не кричал. А ты начал выёживаться, ложиться в больничку не захотел, вот и получил. Так что сиди спокойно и не сопротивляйся. Завтра придут, начнут разбираться. Может, и выпустят. Права только не качай.

— А почему завтра? — спросил Семён. — Что, обход не каждый день?

— Да, сильно тебя приложило, — засмеялся Жора. — Сегодня же воскресенье, выходной.

Надежда

С первой Груниной соседкой по коммуналке Надя близко столкнулась после обеда, когда, вопреки протестам Алексеевны, пошла мыть чашки. Та сидела посередине кухни на табурете и курила папиросу. Надя буркнула «Здрасьте» и пошла мыть чашки.

— А ты, девка, что ж, Грунькина родня, что ли? — голос, низкий и хрипучий, как у певца Тома Уэйтса, заставил Надю вздрогнуть.

— Да, — пробормотала она, решив, что надо бы ускорить операцию по чистке чашек содой.

— Что-то я не видала тебя раньше, — проскрипела дама, затягиваясь папиросой, так что Надя услышала, как трещит табак, — вроде вся свора уже тут по сто раз перебывала, а тебя раньше не видела. Ты откуда такая будешь?

— Из Петушков. — тихо ответила она. Тетка с папиросой ее реально напугала, казалось, еще немного, и она бросится драться.

— Это что ж за богачи у Груньки в Петушках завелись? То голь перекатная сюда в штопаных чулках ездила, а тут глянь какая: джинсы, кофта импортная, прическа не за рупь двадцать. А, девка? Ты кто такая? — женщина подошла к Наде и, загасив окурок под краном, выбросила его в мусорное ведро. — Зовут как? Что молчишь? — гаркнула она прямо в ухо. Надин опыт детдомовских баталий куда-то испарился, тетка с квадратным лицом и зачесанными назад короткими седыми и довольно-таки жидкими волосами, несмотря на средний рост, умудрялась будто нависать над Надей.

— А ты, Валентина Архиповна, не ори. Тебе какая забота? Племянница это моя, Надя, — послышался от входа на кухню голос Алексеевны. — Иди, за своими следи, пока не загремели туда, где ты служила.

Соседка сразу будто сдулась и на глазах превратилась в обычную старую, некрасивую и усталую женщину. Буркнув себе что-то под нос, она ушла, оставив после себя тяжелый запах немытого тела и дешевого табака.

— Помыла чашки-то? — спросила Груня. — Пойдем уже, помощница. Только отвернулась, уже и крысе этой на зуб попалась.

Семён

Вечером Сеньку переложили поближе к окну: поступил какой-то мужик лет тридцати пяти, который громко пел удивительно низким и красивым голосом одну единственную фразу из песни: «На пыльных тропинках далёких планет останутся наши следы». Мужика сразу же привязали к кровати за руки и за ноги, а потом, когда он начал ворочаться, вязки пропустили подмышками и зафиксировали еще и грудь. Ни первый, ни второй укол не помогли и мужик продолжал петь, иногда прерываясь на громкое бормотание.

— Ну всё, орать еще дня два будет, — вздохнул Жора, — это Серега, опять закружился, у него всегда так. Он с космосом напрямую связывается, а песня навроде пароля. Хрен мы сегодня поспим. Везет тебе, Сеня, ты не куришь. А тут «Примы» полпачки осталось, до утра не хватит. — сокрушенно покачал головой он

24 марта 1980 года

Надежда

Соседей у Алексеевны оказалось шесть человек. Трое — Валентина Архиповна с сыном-алкашом и его сожительницей, тоже алкашкой. Сын с подругой постоянно бухали и время от времени по мелочи подворовывали, потому что пенсии матери, бывшей надзирательницы из «Матросской тишины», на жизнь и пропой не хватало. Четвертый — Лёнчик Трофимов, работавший фрезеровщиком на каком-то заводе, который заехал в квартиру после развода. Лёнчик дома появлялся редко, где-то гульбасил, уже почти полгода празднуя свободу. Пятый и шестая — Вася Покровский с женой Ленкой. Эти, как сказала Алексеевна, непонятно чем занимались в каком-то институте, но тоже выпить не дураки.

Так что опасаться стоило только старую ментовку с родней — сопрут всё, что на глаза попадется, норовят одолжить денег навсегда без отдачи, а будучи под мухой, дают волю рукам. Так что лучше сидеть тихо, никого не пускать и без нужды не выходить. А с нуждой — тоже подумать.

Раздав ценные указания, Алексеевна бодро захромала на работу, а Надя осталась куковать в ее комнате. Черно-белый телевизор, мало того что показывающий всякую пургу про тех же доярок и сталеваров с рабочими коллективами, про которых она уже читала в газете, так еще и работал отвратно, с каким-то подозрительным потрескиванием и она без сожаления его выключила. В приемнике на стене была всего одна программа, где передачи были под стать телевизионным, но Надя оставила — пускай хоть что-то говорит. Вид из окна был совсем убогий: угол двора и какой-то забор, даже люди не ходили. От скуки она начала читать книгу без обложки, на которой стоял одинокий цветочный горшок с потрепанным алоэ. Наверное, Алексеевна отщипывала от растения по кусочку для лечебных нужд.

В книге рассказывалось про какого-то мужика, Минка, которого посадили в тюрьму за убийство, а он всё ждал, когда его вызволит богатый родственник. Богач ожидаемо оказался сволочью, Минк