class="p1">— Это хорошо, что двадцать семь, — почему-то улыбнулся врач. — Это в каком году ты родился, получается?

— В тысяча девятьсот... — начал Семён и вдруг запнулся. А вдруг переброс получился, как говорил Гришка, то в каком году он должен был родиться? — Не помню.

— ... пятьдесят... — подсказал доктор, но запутавшийся в цифрах Сенька не смог продолжить.

— Ну, а кто же руководитель нашего государства? — снова участливо спросил доктор.

— Пу... — уверенно начал Семён, но снова запнулся. Фамилия руководителя государства сейчас точно начинается не так. Но вспомнить, кто же был у руля в восьмидесятом, он не мог и ляпнул наугад:

— Андропов?

Надежда

Алексеевну, уборщицу из продуктового магазина, в котором Надя работала несколько месяцев сразу после детдома, она вспомнила, глядя на некролог: там как раз писали о какой-то Марии Алексеевне. Тогда она и вспомнила, что Алексеевна рассказывала, подкармливая ее в подсобке после работы, что проработала в этом магазине с конца семидесятых, без перерыва. «И при социализме, и при капитализме, и при всех хозяевах, — говорила уборщица, — без меня тут уже никак ». А жила она все эти годы в коммуналке, на двенадцати метрах, одна-одинешенька. Потому что кому нужна горбатая и полутораглазая баба? «А полутораглазая, девонька, — смеялась она, — потому что глаз у меня вроде и есть, да только он ни хрена не видит». Она была очень позитивная: эта страшная с виду старуха, во всем находила хорошее, даже в собственном уродстве.

Надя молилась своему безымянному богу, чтобы Алексеевна оказалась на месте и ее рассказ не приняла за сказку. В гастроном номер какой-то она забежала, стуча от холода зубами и толкнув дверь негнущимися пальцами. Алексеевна была на месте, подталкивала шваброй к выходу какого-то забулдыгу. «Вовсе не старуха, — подумала Надя, — ей лет тридцать всего, наверное», прислонилась к стене и заплакала.

— Ты что, девонька? Что ж ты раздетая из дому вышла? Губы вон синие все, задубела, небось. Не май-лето на дворе, думать надо! — Алексеевна, увидев Надю, забыла о пьянчужке и стояла перед ней, не выпуская швабру из рук. — А ревешь что? Ай обидел кто?

— Как же я тебя люблю, Алексеевна, — всхлипывая, сказала Надя, наклонилась, обняла уборщицу и зарыдала во весь голос.

Семён

Доктор спрашивал Сеньку о разных вещах, интересовался всякими пустяками, между делом заставил раздеться, ощупал голову, выслушал сердце и легкие, измерил давление антикварным ртутным тонометром, постучал по коленям молоточком, заставлял следить за ручкой, а Сенька терпеливо сносил эти обследования, полагая, что уж такой умный человек (в отличие от ментов) разберется и отпустит его.

Наконец, доктор закончил расспросы, разрешил одеться и спокойно сказал:

— Товарищи милиционеры, вы свободны. Виктория Тимофеевна, оформляйте молодого человека во второе отделение.

— Диагноз какой писать, Виктор Павлович? — спросила медсестра, открывая пухлый гроссбух.

— Напишите «Органическое расстройство личности с когнитивными нарушениями». Для начала хватит, а там видно будет.

— То есть как это «оформляйте»? — встрепенулся Сенька. — Меня нельзя, мне в Москву надо! — и, вскочив со стула, попытался обойти негодяя, обманом втершегося ему в доверие.

Доктор тяжело вздохнул и сказал:

— Кубик тизерцина в мышцу, Виктория Тимофеевна. Товарищи милиционеры, поможете? — спросил он усатого, не успевшего еще открыть дверь.

Через несколько минут почти спящего Сеньку выгрузили из милицейского «уазика» у крыльца отделения, двое больных под руководством старенькой санитарки затащили его внутрь, раздели и бросили на кровать. Вещи санитарка побросала в старую наволочку, прицепила бирку и бросила в ванной комнате в угол.

Надежда

Одна из продавщиц начала качать права, мол, зачем Алексеевна тащит чужачку в служебное помещение. Прикрикнув на продавщиц, та отвела Надю в подсобку, вытерла ей лицо и напоила чаем с печеньем.

— Успокоилась? — спросила уборщица, убирая в сторону чашку. — Ну, рассказывай, откуда ты меня знаешь? Потому что я тебя, хоть убей, не помню.

Надя даже не думала о неразглашении — расписки остались там, в двадцать первом году, и рассказала всё. Поохав, Алексеевна сказала:

— Ничего, бывает. Живи у меня пока. Ишь, даже метры мои знает! Спать найдем где, с голоду не сдохнешь. А одежку какую-нибудь сейчас подберем Ты здесь посиди, я закончу — и пойдем.

Надя даже задремала, лежа на мешках с сахаром. Алексеевна принесла ей старый ватник и дырявый пуховый платок.

— Готова, путешественница? Тогда пойдем.

____________________________________

* Подавляющее большинство населения в этой местности разговаривает на суржике — смеси русского и украинского языков, при этом строгие словарные нормы отсутствуют, один и тот же человек совершенно спокойно употребляет как украинизированную русскую форму слова, так и русифицированную украинскую. Выучить суржик по этой причине невозможно, с этим надо родиться. Для удобства читателей все диалоги будут автоматически переведены на русский.

Глава 3

23 марта 1980

Надежда

Надя проснулась почти в полдень. Когда вчера увидела эту раскладушку, которую Алексеевна притащила от соседей, думала, не заснет. Однако, едва легла, как провалилась. На новом месте, вопреки поверьям, не приснилось совсем ничего.

Оказалось, что накануне Наде просто повезло: сегодня у Алексеевны был выходной и она как раз собиралась поехать к родне в Петушки. Но не поехала, осталась дома.

— Ну их, сволочей, — беззлобно ругнулась она, — переживут, только и вспоминают, когда колбаса кончается. Груня, приезжай, Грунечка, колбаски не захватишь? — передразнила она кого-то. — Только и человек там, дядя Коля,