вспомнил, с кем ассоциировался голос: с Веркой Сердючкой, любимицей всех пенсионеров, а особенно теток с железными зубами. Трансвестит в платье с блестками и звездой на голове. Какая же фигня в голову лезет! Она точно так же разговаривала, как этот мужик, смешно коверкая язык. Только Сеньке было совсем не смешно.

— Ты што тут делаешь, раздетый? — снова спросил высокий баритон. — Напывся, што ли? Из ресторана пришол? Вставай!

Сеньку вполне корректно, почти дружески, подхватили под руку и подняли на ноги. Только сейчас он смог хоть немного осмотреться. Вокруг была точно не Москва. Небольшая площадь. Автобус какой-то древний едет. Слева, наверное, кинотеатр: на стене аляповатые афиши. Справа — памятник Ленину, вытянувшему руку с зажатой кепкой куда-то вдаль и ввысь. А прямо перед ним двое милиционеров: один здоровенный, мордатый, румяный, русоволосый, смотрел на Сеньку равнодушно, без эмоций, немного щурясь от заходящего солнца, свет которого падал ему прямо в глаза, а второй среднего роста, худощавый, брюнет, с жиденькими усиками, смотрел на Сеньку, улыбаясь, но глаза при этом были злые-презлые. Оба лет тридцати, оба сержанты.

— Где я? — почему-то голос сорвался, и вопрос прозвучал хрипло.

— Я же говорю, напывся, — сказал тот, что поддерживал Сеньку. — А запаха нету вроди, — он наклонился поближе и втянул воздух. — Точно нету, нэ пахнэ.

— Ты кто? — наконец, подал голос второй милиционер. У этого голос был пониже, и пахло от него смесью табака и семечек, от чего тошнота подкатила колючим комком к горлу снова.

— Я? — растерялся Семён.

— Ну не я же, — хохотнул русоволосый. — Кто я, мне известно. Ты. Фамилия, имя, отчество.

— Шумов... Шумов Семён... Андреевич, — ответил он, запинаясь: из головы почему-то вылетело даже собственное имя.

— Документики есть, Семён Андреевич? — продолжал мордатый.

— Нет документов, — похлопал по карманам Сенька. Паспорт остался в куртке, в кармане лежал только его новенький пропуск, на котором была фотография и его фамилия, имя и отчество. — Послушайте, а какой сейчас год?

— Саня, так вин таво, — усатый покрутил пальцем у виска. — С Октябырьского втик.

— Ничего я не «таво», — вдруг обиделся Сенька. — Мне в Москву срочно надо. Где у вас вокзал? И скажите мне, наконец, где мы находимся?

— Сейчас узнаешь, — сказал мордатый. — Точно с Октябрьского сбежал. Сейчас мы тебя туда и прокатим.

Надежда

Пятнадцатикопеечной монетки хватило бы на три поездки в метро. Это Надя узнала на «Смоленской». Там же она и разменяла свою монетку на три пятачка, прошла через древний турникет и оказалась в метро.

Второй час она уже ездила по кольцевой, пытаясь найти выход из положения. Не на вокзале же ночевать: там холодно и, в конце концов, обязательно начнут проверять документы. Хотелось в туалет, а туалетов в московском метро и в две тысячи двадцать первом году не было. А в тысяча девятьсот восьмидесятом и подавно.

Сидевший рядом с ней мужчина заметил, как она смотрит в газету, которую он читал, и, выходя, оставил её Наде. «Правда», сегодняшняя, двадцать второго марта восьмидесятого. Её перебросило ровно на сорок один год назад. За семнадцать лет до рождения. Газета, конечно, фигня полнейшая: трудовые коллективы, партийные организации, социалистические обязательства, доярки, токари какие-то. Как такое можно читать? Она просмотрела ее дважды и собиралась уже свернуть в трубочку, но вдруг посмотрела еще раз на последнюю страницу. Внизу были напечатаны два некролога. Надя разгладила газету и улыбнулась. Она знала, куда ей надо ехать.

Семён

Отделение милиции оказалось совсем недалеко, в паре кварталов. Сеньку даже не запихнули в обезьянник, посадили на стуле в коридоре возле дежурного и велели ждать. Дежурный на Сенькины вопросы не отвечал, отмахнулся только и продолжил что-то писать. Впрочем, скучать долго не пришлось: не успел он толком отогреться, как пришел усатый сержант и, схватив Сеньку за локоть, повел на выход.

— Вот, садись, — открыл милиционер заднюю дверь «уазика». — Прокатимся сейчас. Вернешься домой.

За руль сел здоровенный Саня, долго прицеливался, прежде чем вставить ключ зажигания, но, наконец, машина завелась и они поехали. Покружились немного по частному сектору, потом выехали на дорогу, вроде как за городом, но, проехав мимо заболоченного пруда, густо заросшего сухим сейчас камышом, опять заехали в частный сектор и, еще пару раз повернув, остановились у какого-то крыльца.

Распахнув дверь, брюнетистый сержант легонько подтолкнул его внутрь, и Семён оказался в приемном отделении старой больницы, выглядевшей, будто декорация из сериала про советскую жизнь. Врач, полноватый мужчина лет пятидесяти в криво сидящей немного мятой шапочке, из-под которой торчали довольно длинные каштановые волосы, и халате, завязывающемся сзади, писал что-то, сидя у стола. Женщина в таком же халате, наверное, медсестра, вставляла в баночку, покрытую сверху марлей, термометры. Она первой и заметила вошедших.

— О, Сидоренко. Кого опять привезли? Без вас ни одно дежурство не проходит, — ворчливо сказала она, поставив баночку с термометрами в шкаф. — Где же вы их находите?

— Так ваш клиент, наверное, Тимофеевна, — улыбаясь, сказал усатый. — На площади Ленина раздетый на асфальте сидел, спрашивает, где находимся и какой год. Не пьяный, без запаха, — добавил он уже доктору, поднявшему голову от своих бумаг.

— Нет, этого не помню, — сказал доктор, пристально посмотрев на Семёна. — Таких у нас не было. Ты, парень, у нас в больнице лежал раньше? — спросил он.

— Ни в каких больницах я не лежал, — Сенька сам не понимал, почему его всё так бесит. — Послушайте, я сам не знаю, как я оказался на этой площади. Я должен был в Москве быть, а не у вас. Что это за город? И какой сейчас год?

— Вон как, — сказал доктор. — А зовут тебя как, помнишь?

— Помню, Шумов Семён.

— А сколько лет тебе, Семён? — доктор задавал свои вопросы участливо, будто сочувствовал Сеньке, оказавшемуся в такой непростой ситуации.

— Двадцать семь, — не задумываясь, ответил Сенька.