так он колбасы и не ест, а четверочку и у себя в магазине купит, она у них такая же. А остальных... и видеть не хочется... Видно же, что брезгуют, на уродку смотреть не хотят. А что, не своя, зачем терпеть такую? Не помрут без колбаски-то, не война. — Алексеевна вытерла рот уголком платка и отставила чашку в сторону. — Может, еще чаю, Надюш?

— Не, Алексеевна, не хочу уже, третья чашка, куда еще? — Надя довольно прищурилась. Тесновато, конечно, у уборщицы, только и нашлось места, чтобы разложить на ночь скрипучую раскладушку, позаимствованную у соседей, зато тепло и сытно. Вчера, только пришли, Алексеевна быстро нажарила целую сковородку картошки, разогрела котлеты, и Надя заедала приключившееся с ней как не в себя. Остановилась только когда добрая фея Агриппина предложила ей третью тарелку добавки. Потом та же фея отвела ее, осоловевшую, за руку, как ребенка, в туалет и в ванную, не слушая протестующее ворчание соседей по коммуналке, которых Алексеевна отодвинула в очереди.

Когда Надя вернулась, то раскладушка была уже застелена и она, пробормотав извинение за то, что не помогла убраться, натянула смешную ночнушку в синий горох, которая Алексеевне, может, была и впору, а Наде только чуть прикрыла задницу, и уснула без задних ног.

Наверное, Алексеевна давно уже ни с кем не разговаривала по душам и сейчас не спеша продолжала свою семейную сагу, подталкиваемая Надиными вопросами.

— Так если ты им не своя, то где твои?

— Так отца у меня и не было, никто не знает, кто там у мамы отметился. Мама у меня красивая была, рыжая, волосы длинные, волнистые, коса до пояса. Во время войны она сестру свою из Москвы в Петушки переманила, тетка как раз с мужем своим, с дядь Колей, сильно поругалась, уехала. Дядя Коля тогда водителем в газете какой-то служил, всё на фронт мотался, корреспондентов возил, что-то случилось с ним, половину желудка отрезали, комиссовали потом, конечно, он тоже в Петушки переехал. Я уже после войны, в сорок седьмом родилась. Не повезло со мной мамке, вишь, что получилось, — грустно улыбнулась Алексеевна, махнув рукой куда-то за спину, на горб. — Возилась со мной, калекой, на руках всё таскала. А потом мама умерла, простыла на работе, вечером легла, а утром уже не стало ее. — Алексеевна замерла, будто снова переживала своё горе. — Тетка Клава сразу меня в приют сдать хотела, гадюка, всю жизнь шипит на меня. А дядь Коля не дал, оставил. А ты своих что, и не знала?

— Не, я себя сколько помнила, всё в детском доме, — легко ответила Надя. Вопросы про родителей, которых она никогда не видела, давно воспринимались как разговор о погоде: поговорили и забыли. — Пока маленькая была, надеялась, что заберут. Ну, знаешь, в тюрьме сидели или бухали, а потом одумались. Такие сказки по телевизору всё время показывают. — Надя горько улыбнулась, эта бравада, десятки, а, может, и сотни раз рассказанная, давалась нелегко. — Только мои не из таких оказались, принципиальные, бросили под забором — и навсегда. Так что ждать кого-то я перестала лет в двенадцать, наверное. И удочерять меня дурачков не нашлось. Кто ж его знает, что там во мне намешано. Так что после детского дома я оказалась свободна как ветер. Учиться не хотелось, жилье от государства обещали, да только никто не спешит его давать. Такие, Груня, дела.

С Алексеевной они сошлись быстро. Разница в десять лет не чувствовалась, а внешность Надю и не волновала. О будущем Груня порасспрашивала, но особой заинтересованности не проявила:

— Что мне те сказки? Доживу — увижу и так. Но ты квартируй у меня сколько надо, потеснюсь. Две недели? Да хоть и два года. И живой человек рядом, а это, Надька, первое дело. Иной раз ночью проснешься..., — она махнула рукой, будто отсекая грустные мысли. — Может, по маленькой? Я так не особо, но за встречу можно.

Семён

Утром Сеньку кто-то растолкал и посадил за длинный стол завтракать. Перед ним поставили тарелку с какой-то едой и положили рядом кусок хлеба. Но поесть не получилось, он заснул и чуть было не упал с лавки. Чьи-то заботливые руки подхватили его, и такой же неизвестный доброжелатель помог ему сходить в туалет, а потом вернуться в кровать.

В следующий раз Семёна разбудили к обеду. Наконец, он смог проснуться. Голова шумела, мыслей особо не наблюдалось, язык слушался плохо, но в целом всё было лучше. Обед, довольно обильный, он съел без остатка, хотя от добавки, предложенной стоящей тут же столовщицей, отказался. В целом всё напоминало армейку, только вместо военных были какие-то странноватые мужики. Впрочем, некоторые выглядели вполне обычно и, встретив такого, Сенька вряд ли сказал бы, что это клиент психбольницы.

— Поел? Освобождай место, ты не один, — подтолкнул его сосед справа, вставая из-за стола. Им оказался мужчина лет сорока, с натурально сизым носом на пропитом лице.

Сенька встал и растерянно посмотрел по сторонам: куда идти, он не помнил.

— Что, потерялся? — улыбаясь, спросил тот мужик, что сидел рядом с Сенькой. — Пойдем, покажу, что тут и как. Койки наши рядом стоят, запоминай. Жора, — протянул он руку.

Запоминать и вправду было что: в палате размерами с небольшой спортзал стояли десятка два кроватей. Сенькина оказалась самой первой.

— Новеньких всегда с краю ложут, — сказал сосед, поражая Сеньку очередным языковым изыском. — Наблюдают. Не тушуйся, здесь не в падлу лежать, посмотрят, что спокойный, поближе к окну переедешь.

Про психбольницу ему сказал Жора. Его сюда запихнул участковый, и сейчас он ожидал оформления в ЛТП. Что это такое, Семён спросить сначала постеснялся, но словоохотливый Жора рассказал, что это лечебно-трудовой профилакторий, тюрьма для алкашей. Он же и рассказал о порядках в больничке:

— Тут, Сёма, главное — не нарываться. Персонал не трогай, не груби, ни в чем не отказывай. Можешь прикинуться, что спать лег или в сортире застрял, но не отказывай. А то обидятся, и пайку дадут хреновую, и доктору нажалуются, а он укольчики хреновые назначит. Вчера в приёмнике что кололи?

— Не помню, — недоуменно сказал Сенька. Он и вправду не мог вспомнить подробностей вчерашнего, будто