Я..., — открыл было рот Сенька, но заявить, что ничего стирать он не собирался, не успел.

— Сейчас принесут ваши вещи, не беспокойтесь, — весьма бесцеремонно прервал его Александр Николаевич. — Садитесь, продолжим беседу.

Ничего не понимающий Семён поплелся назад к стулу, на котором до этого сидел. Доктор молча смотал пленку на магнитофоне назад, переложил зачем-то бумаги с одного угла стола на другой, поискал что-то в ящике стола. Вроде тянул время, но непонятно, зачем.

Санитарка довольно быстро принесла наволочку с вещами и оставила ее у порога. Когда дверь за ней закрылась, заведующий попросил:

— Будьте добры, принесите сюда, — и, когда Сенька принес импровизированный мешок, взял его и спросил: — Вы позволите?

Семён кивнул и доктор выложил прямо на стол джинсы, футболку, худи, а затем, достав из дальнего угла наволочки, телефон, ключи от дома и пропуск на работу.

— Знаете, сначала я принял ваш рассказ за шизофренический бред: вы выстроили собственный мир, логически правильный, детализированный, и живете в нем. Впрочем, это я и собираюсь записать в историю болезни. Диагноз, соответственно, изменим. Но меня очень заинтересовали вот эти вот строки в описи вещей, — он замолчал, вспоминая, потом продолжил: — «Зеркальце черное и карточка с фото». У нас такое в опись не попадает, а тут, думаю, зачем-то записали. Ну, карточка с фотографией, понятно, вот она, — он взял в руки пропуск, повертел его, рассматривая и положил на место, — а вот что же это за черное зеркальце?

— Телефон, — буркнул Сенька. Слова про шизофренический бред показались ему очень обидными и вести беседу с доктором не хотелось.

— То есть как «телефон»? — недоумевал доктор, рассматривая со всех сторон корпус «черного зеркальца». — А провода где? Их куда-то вставляют? — посмотрел он на Семёна.

— Да не нужны там никакие провода, — раздраженно ответил Сенька. — Как радио. Кнопка вон, сбоку, давайте, включу. — он взял в руки телефон, выданный ему на работе, какая-то древняя модель «Самсунга» и нажал на кнопку включения, но ничего не произошло. — Разрядился. Аккумулятор сел. Зарядки у меня нет.

— Так и запишем, — сказал доктор, действительно что-то записывая, — черное зеркальце нашел в поезде и носит его с собой, чтобы бриться легче было. Вы знаете, Семён Андреевич, — сказал он, вставая из-за стола, — бывает, что наши больные вот так возьмут вещи постирать, а потом оденутся и бегут. Откроют дверь с помощью подручных материалов — и ищи-свищи. Да еще и у персонала умудряются деньги потянуть, — с этими словами он вытащил из кармана брюк старорежимный кошелек, вытащил оттуда бумажные деньги, аккуратно положил их на край стола, спрятал кошелек назад в карман и отвернулся к окну.

Сенька, удивленный разницей между тем, что доктор говорил и что делал, тем не менее, смахнул деньги вместе с вещами в наволочку и снова сел на стул.

— Я пойду, Александр Николаевич? — спросил он, так и не дождавшись, когда заведующий прекратит изучать пейзаж за окном.

— Конечно, идите. А с понедельника начнем менять ваше лечение, обследования продолжим. Много работы нам предстоит, Семён Андреевич, — ровно, даже равнодушно, сказал доктор и добавил чуть громче: — Ольга Филипповна, забирайте пациента!

Схватив наволочку обеими руками и прижав ее к груди, Сенька, сдерживая себя от радости, вышел из кабинета.

***

Жору Сенька нашел в туалете, где тот делил на троих с ребятами из интерната для психохроников одну примину. Торопливо затянувшись чинариком, который держал сломанной спичкой, такой он был короткий, он бережно передал остатки пиршества соседу и вышел за Сенькой в коридор. Оглянувшись по сторонам и убедившись, что рядом никого, кто мог бы подслушивать, нет, Сенька тихо спросил:

— Жора, ты можешь мне подсказать, где можно спрятаться, если побежишь отсюда? Мне в Москву надо, домой, а заведующий, похоже, надолго меня здесь собрался оставить. Говорит, лечить меня надо.

— В Москву, говоришь? — тихо переспросил Жора, тоже озираясь по сторонам. — В больничной одежке далеко не побежишь, — он с презрением дернул клетчатую фланелевую пижаму.

— Я свои вещи взял постирать, мне выдали, — сказал Сенька. — Обувь тоже моя.

— А ты, корешок, хитрый, — засмеялся Жора. — А деньги? Без денег далеко не побежишь, а у меня сам видишь, третий день без курева сижу, у интернатских стреляю, скоро и эти давать перестанут.

— У меня семнадцать рублей есть, в джинсах прятал, — ответил Сенька, решив не посвящать соседа в правдивую историю появления денег.

— Тогда живём! — Жора хлопнул Сеньку по плечу. — Схожу к хозяйке, возьму штаны свои.

***

Побег из больнички оказался донельзя банальным и пустячным. Наверное, если бы желающие были, то бегали каждый день. Но дураков сбежать от четырехразового питания и теплой палаты в нетопленый дом, где, к тому же, и есть было нечего, не находилось. Это тоже объяснил Жора, когда они не спеша шли к автобусной остановке.

Ночная смена пришла к восьми вечера. Суматоха пересменки быстро сменилась размеренными звуками обычного вечера: больных начали звать на вечерние уколы и раздачу таблеток. Сенька с радостью заметил, что снотворное ему отменили и на ночь осталось только здоровенное желтое драже поливитаминов.

После таблеток медсестры пошли пить чай, оставив на посту одну санитарку, к которой сразу же подошел парень из интернатских и начал с ней неторопливую и бесконечную беседу. Он делал так каждый вечер, независимо от того, кто приходил на смену. Санитарки его не отгоняли, потому что после разговоров парень мыл полы везде, где ему покажут.

Жора позвал Сеньку и одного из интернатских, здоровенного, почти двухметрового умственно отсталого Славика, в туалет. Там он попросил парня подсадить его и вытащил из высоко прикрепленного смывного бачка что-то, оказавшееся куском трубки, сплющенной с торца в квадрат.

— Моя работа, — обтирая трубку о больничную пижаму, похвалился Жора. — В прошлый раз на заводе сделал, когда работать посылали. — он еще раз осмотрел железку и дунул в отверстие. — Как знал, что пригодится.

Заговоренная больным санитарка начала подремывать и никак не среагировала на то, что Жора аккуратно открыл в трех шагах от нее кладовку со сменной одеждой и вытащил оттуда старый ватник и не менее старую болоньевую куртку.

— Ну что, Сеня, давай, на выход, — подтолкнул он оторопевшего от наглости творимого своим приятелем Семена и они втроем со