Противоположный берег в последние годы пережил бум — богатые семьи из Нью-Йорка или Бостона строят там отпускные шале. Это то место, где мой нежеланный спутник отлично бы вписался. Наслаждаться видом из огромных окон, выходящих на озеро, и парковать свою дорогую лодку на частном причале.

Мы идем молча, потому что я все еще лихорадочно ищу способы сократить эту прогулку. Я не понимаю, почему он настоял на том, чтобы посмотреть на место до того, как я принесу свои сумки. Картер двигается так, будто у него впереди целая вечность, внешне расслабленный, но острота в его глазах держит меня в напряжении. Он все замечает, но почти ничего не говорит, прежде чем мы добираемся до старой хижины, приютившейся в тени густых деревьев.

Я толкаю скрипучую калитку, и высокий скрип разрывает тишину хрустального утра, вспугнув бедных птиц. Хижина напоминает выцветшую фотографию своим выцветшим тускло-коричневым фасадом, пострадавшим от непогоды.

Я двигаюсь вперед, игнорируя шершавые и узловатые деревянные панели, оставленные суровыми ветрами и морозными зимами, когда шаги Картера останавливаются позади меня.

— Видишь. Она здесь, — кричу я, не оборачиваясь, размахивая руками, как экскурсовод. — Я исчезну у тебя с глаз через полчаса. Давай вернемся, чтобы я могла забрать свои вещи.

— Что это? — недоверие в его голосе слышится впервые с тех пор, как он приехал, неужели он дал мне что-то большее, чем холодное безразличие.

— Не так уж плохо, — отмахиваюсь я с большей убежденностью, чем чувствую на самом деле.

— Ты, должно быть, шутишь, — говорит он, не приближаясь.

— Просто нужно немного прибраться, — я оглядываюсь через плечо, чтобы заверить его, и чуть не спотыкаюсь о приподнятую доску на ступеньках.

Бровь Картера приподнимается, и жар смущения разливается по задней стороне шеи. Я ненавижу свое постоянное состояние неловкой неуклюжести вокруг этого мужчины. Словно Бог специально послал его, чтобы пролить яркий свет на дерьмовую ситуацию, в которой я оказалась.

Он так не вписывается в этот маленький двор, рассматривая ветхую хижину с руками в карманах своих идеально скроенных брюк.

Кто носит деловой стиль в лесу?

— В ней невозможно жить, — говорит он ровным тоном.

— Не позволяй внешности тебя обмануть, — я усиливают жизнерадостность до боли в скулах. — Интерьер… — я кряхчу, толкая и дергая дверь. — Гораздо… — еще одно кряхтение, когда я мысленно проклинаю дверь, которая не поддается. — Лучше.

Воздух вокруг меня меняется. Пока я боролась с чертовой дверью, которая упорно выставляла меня дурой, Картер подошел ко мне сзади.

Он тянется к дверной ручке, и мне приходится запрокинуть голову, чтобы встретить хмурый взгляд, темнеющий на его лице.

Его пальцы обхватывают холодную латунь, скользя по моим, и я заворожена его теплой кожей и тем же ошеломляющим ароматом, который наполняет мой разум совершенно неподобающими мыслями. Кровь приливает к щекам, и мне снова становится тепло, но уже совсем по другой причине.

Мое тело осознает каждый его вздох, его грудь прижимается к моей спине, но у меня не хватает ума отодвинуться.

Взгляд Картера падает на мои пальцы, и мне требуется мгновение, чтобы очнуться и отпустить ручку.

Сильный рывок заставляет деревянную дверь застонать, прежде чем Картер толкает ее внутрь, и облако пыли вырывается в щель.

Мы оба отшатываемся, и я почти теряю равновесие, прежде чем две твердые руки хватают меня за плечи и удерживают, прижимая к твердой груди.

У меня нет времени осознать ту же волну жара, пробегающую по телу, прежде чем Картер наконец говорит снова.

— Да, — тянет он. — Выглядит очень гостеприимно.

Очевидный сарказм приводит меня в чувство, и я перехожу в режим устранения ущерба.

— Я открою окна, — улыбаюсь ему.

— Снесу это место бульдозером, ты хотела сказать.

Я не позволяю его колкости остановить меня, и я вхожу внутрь, оценивая обстановку. Последний раз я ходила на рыбалку с Сэмом два года назад, и признаки запустения очевидны.

Темная маленькая гостиная, пыльные серые окна блокируют свет. Маленькая кухонька в углу знала лучшие дни… тридцать лет назад. Я даже не хочу проверять маленькую ванную. Надеюсь, у Картера не возникнет идей открывать двери.

— Ты не можешь здесь оставаться, — говорит он строго.

— Я вытру пыль. Немного начищу полы, — я чертов пузырь оптимизма, у меня болят скулы от натянутой улыбки, застывшей на лице.

— Вытру пыль? — он фыркает. — Место рухнет на нас, если поднимется ветер.

— Конструкция в порядке, — отмахиваюсь я. — Ты должен смотреть дальше, чем на…

— На угрозу здоровью, возможно, кишащую крысами, по твоему, это сокровище? — спрашивает он, приближаясь.

Его пренебрежение заставляет мою кожу покалывать, и у меня появляется желание защитить место Сэма. Он любил его и заботился о нем более сорока лет.

— Крыша хорошая, и только несколько окон разбиты. В любом случае сейчас лето.

Почему я так стараюсь убедить этого мужчину, что могу здесь жить? Мне не нужно его разрешение. Я хочу выпроводить его, чтобы не видеть, как он воротит нос от всего. Он выглядит так, будто готов взять пробы воды из крана и отправить их на анализ. Он, наверное, параноик-контролер, который манипулирует своими бедными сотрудниками.

Он занимает слишком много места в этой тесной хижине. В сочетании с пыльным воздухом дышать становится трудно. Выход на улицу ослабляет когти, сжимающие мои легкие.

Картер следует за мной, неторопливо выходя. К сожалению, он еще не закончил и обходит дом, осматривая обветшалый фасад, словно оценивая его для продажи.

— Теперь, когда ты знаешь, что сказать полиции, мы можем идти, — говорю я, чтобы отвлечь его внимание от отсутствующей черепицы на крыше.

Он игнорирует меня, пока не достигает другой стороны, где его взгляд привлекает большой синий пластиковый контейнер Сэма.

Я собираюсь сказать ему, что это место, где я храню тела своих плохих арендаторов, когда он тянется к крышке и приоткрывает ее, заглядывая внутрь.

— Нет, не надо! — вскрикиваю я на секунду позже.

Кожа Картера уже приобрела тревожный зеленый оттенок к тому моменту, как я добираюсь до него, и он согнулся, тяжело дыша ртом.

Беспокойство сменяется весельем при виде того, как он изо всех сил пытается держаться и не вырвать на свои дорогие туфли. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы не рассмеяться бедняге в лицо.

— Пусть это будет уроком о том, как не совать нос в чужие вещи.

Глаза слезятся от того, что я сдерживаю смех, но я протягиваю руку и начинаю успокаивающе гладить его по спине.

Каким бы раздражающим я его ни находила, полагаю, что в своей изнеженной жизни он впервые столкнулся с таким запахом.