дома, когда мы выезжали. Небось сам помогал ему, я же помню, ты с ним был в тот день. У-у, доносчики! Сволочи вы со своим папашей. Ну и что, богатыми стали, как нас выселили?

– Да нет, пропил все отец. Недели две пьянствовал, пока все не спустил. – Константин стоял, опустив руки в растерянности, и боялся взглянуть Насте в глаза.

А Настя вспомнила все. Вспомнила тот день, когда их выселяли, как бегал по усадьбе Николка Дугин и радовался чему-то, вспомнила Настя, как осталась одна. Где сейчас отец, мать, сестренка? Вспомнив все это, она опустилась на стул и заплакала. Константин подошел к ней, хотел успокоить, но она так обжигающе взглянула на него, что он отодвинулся от нее подальше.

– Уходи, – тихо проговорила Настя. – Видеть тебя не могу.

Дугин не стал спорить, объясняться. Он молча начал одевать детей и собирать вещи. Пока он собирался, Настя немного успокоилась. Собрав детей, Константин остановился у двери.

– Ну, мы… это… пойдем.

Настя подняла голову и посмотрела на них. Дети стояли испуганные и какие-то жалкие, не понимая, что происходит. Им не хотелось уходить из этого дома, где так вкусно пахнет, где они почувствовали какую-то заботу о себе, и вдруг… все кончилось. Почему? Они смотрели на тетю Настю, не понимая, почему они должны уходить, они же ничего плохого не сделали.

У Насти, глядя на детей, испуганно жавшихся у порога, вдруг защемило сердце. Она поднялась со стула, подошла к детям, обняла обоих, прижала к себе.

– Ладно, оставайтесь, чего уж там. Дети не виноваты, что у них дед такой… да и папаша хорош тоже. Дети не должны из-за этого страдать. Раздевайтесь, будем жить вместе.

Эпилог

Прошло еще несколько лет, пока разрешили разыскивать родственников репрессированных в 1930—1940 годах. Настя тут же подала заявление в розыск на родителей и сестру. Долго ходила по различным инстанциям, делая запросы в архивы. Конечно, помогло то, что она работала в нарсуде: зачастую требовали официальный запрос, что она сама и делала.

Наконец-то пришел тот день, когда ее поиски увенчались успехом. Держа в руках маленькую бумажку, где указывалось, что Макиенко Никита Васильевич проживает в селе Киселевка Ульчского района. Не откладывая дела в долгий ящик, Настя тут же села и написала письмо. Подробности о своей жизни она все еще боялась писать, больше расспрашивала отца и мать, как они жили эти годы. Написала, что очень хочет их увидеть и попробует скоро приехать.

Долго ждала ответ, но как-то вечером раздался стук в дверь. Когда она открыла её, за порогом увидела отца. Постаревший, слегка сгорбившийся, он больше походил на деда Василя, чем на того батьку, которого Настя помнила.

Зайдя в дом, отец долго вглядывался ей в лицо, ища родные черты той тринадцатилетней девочки, которую они, спасая, вынуждены были оставить одну в Благовещенске.

– Папа… – Настя не выдержала и заплакала, уткнувшись ему в плечо.

Никита Васильевич осторожно дрожащей рукой гладил ее по плечам, по спине.

– Настя, доченька, прости нас, – почему-то просил прощения он.

– А мама, Полинка где? Что с ними? – Она заглядывала отцу через плечо, как будто они стояли у него за спиной.

– Мамы нет, умерла уже давно, а Полинка жива и здорова. Замужем, в Комсомольске живет.

Горько и обидно стало Насте, что так и не увидела мать. Она ведь так скучала по ней. Иногда, проснувшись ночью, даже разговаривала с ней, советовалась о чем-то. А оказалось, что её уже давно нет в живых. Настя села и заплакала от обиды и бессилия, что ничего уже нельзя вернуть. Одна радость, что отец жив, только постарел сильно, да сестренка жива и здорова.

В тот вечер просидели допоздна. Настя коротко поведала о себе, о своих скитаниях, упуская неприятные подробности той жизни, что ей выпала. Никита Васильевич рассказал, что сначала их отправили на прииск Ключи. Первую зиму жили в землянке, строиться не разрешали. Мама сильно простыла, долго болела. На следующую зиму построили дом, но мать это уже не спасло, вскоре она померла. Отец проработал на прииске до самой реабилитации, да так и остался там. Заработал неплохую пенсию и переехал в Киселевку, что на Нижнем Амуре. Научился сапожничать, теперь ремонтирует обувь всей деревне, пользуясь уважением односельчан.

– А что про дядю Матюшу слышно, про его семью? – спросила Настя, ожидая услышать хоть что-то хорошее. Но отец разочаровал ее своим ответом.

– Ничего не знаю про них. За все время ни одного письма, ни одной весточки. Я уже писал запросы на розыск, но так до сих пор ничего неизвестно. Знаю только то, что увезли их тогда куда-то на Зейские прииски. – Отец тяжело вздохнул, задумался, потом тихо произнес: – Ты уж прости нас, дочка, что тебя тогда оттолкнули. Мы хотели как лучше, мы ведь совсем не знали, куда нас повезут и что там будет. Знали только то, что куда-то на край света. А выживем мы там или нет, никто этого не знал.

– Что ты, папа, я не в обиде. Вы ведь тогда спасали меня. Никто не виноват, что мы так жизнь прожили, время такое было. Хотя нет, я ведь знаю, кто на нас тогда донос написал.

– Да я и сам догадываюсь. – Отец кивнул на притихшего Константина. – Небось без его папаши тут не обошлось?

Настя молча кивнула, а Никита Васильевич, как бы подытоживая весь разговор, сказал:

– Что поделаешь, жизнь прожита. Где-то не так, как хотелось, но я не жалею ни о чем. Внуков дождался, надеюсь, что у них все будет хорошо, им не придется скитаться по белу свету. Главное в этой жизни – трудиться на совесть, где бы ни пришлось, а работящий человек нигде не пропадет. В старину говорили: и всяк, живущий на земле, есть путник.