– Да, есть и жена, и дети. Вот только жена какая-то хворая попалась, все болеет. Может быть, ты пригреешь, приласкаешь?

– Перестань, Костя. – Настя испугалась даже. – Ты что, рехнулся? У меня муж есть.

– Да где ж он твой муженек, если за три года ни одного письма, сама ведь говорила.

– Ну и что, может, он воюет в таких местах, откуда писем не пошлешь.

– Ладно. – Константин поднялся. – Пойду я, а ты жди своего. Как устанешь ждать – позови.

– Костя, да как ты можешь такое говорить, – возмутилась Настя. – Это при живой-то жене?

– А что толку с нее, я же тебе говорю: болеет она. Ну, прощевай. Не мерзни. Если что, заходи. Помни, никому ни гу-гу про уголь, да еще бабам скажи, чтобы больше не лазали, мы охрану усилили по ночам.

Лежа в постели, Настя все думала, как же ей прикрыть такую кучу угля, чтобы никто не видел. Долго не могла заснуть, но так ничего и не придумала.

А морозным зимним утром за нее это решила природа. С утра повалил большими хлопьями снег и прикрыл толстым пушистым слоем кучу угля, превратив ее в обыкновенный сугроб.

Через несколько дней как-то вечером на огонек к Насте заглянула Маруся, удивилась, как у нее тепло. Настя и ей предложила брать у нее уголь. Она жалела своих подруг, таких же, как она, одиноких, горемычных женщин военной поры, которые тянули на себе и работу, и дом, и детей. Но иногда втайне по-доброму завидовала им. Вон у Ирины муж танкист, воюет и письма шлет регулярно, даже фотокарточку прислал. Маруся тоже получает треугольнички от своего Петра. Пишет он ей всегда понемногу, но часто. А Настя уже и в военкомат ходила, но и там не смогли ей ничего сказать о Васе, нет никаких сведений.

27

Куча угля, привезенная Дугиным, таяла на глазах и к середине марта от нее ничего не осталось. В последний раз Настя вместе с мерзлой землей насобирала в ведро угольные крошки, дома перебрала все это руками и засыпала в печь. Прикрыла заслонку в трубе, чтобы горело помедленнее, но и это не помогло. Остатки угля быстро прогорели. Настя долго сидела с Толиком у раскрытой топки, глядя, как бегают огоньки по остывающей золе. Вскоре и они погасли. Тяжело вздохнув, Настя плотно прикрыла заслонку и, уложив заснувшего у нее на руках сына, стала сама укладываться.

Неожиданно она услышала, как слегка стукнула калитка, скрипнул снег под ногами. «Кого это несет на ночь глядя?» – подумала она, выглянув из-за занавески в окно. Какая-то тень мелькнула перед окнами, заскрипели ступеньки крыльца. Осторожно, стараясь не разбудить Толика, Настя вышла в сени, и тут раздался легкий стук в дверь.

– Кто там? – вполголоса спросила она.

– Это я, Константин. Впусти погреться.

Открыв дверь, Настя приложила палец к губам.

– Тихо, сын спит, не разбуди.

Стараясь не скрипеть половицами, Дугин осторожно прошел в дом, снял шапку, полушубок.

– Чайком-то напоишь?

– Напою, отчего ж не напоить. Только он у меня остыл, наверное. – Настя приложила руку к чайнику на плите. – Да, совсем остыл, чуть теплый.

– Что, уголь закончился? – сразу понял Константин. – Быстро ты что-то его сожгла. Или давала кому?

– Да, давала. – Настя не стала отнекиваться. – Давала подруге, у которой тоже ребенок маленький и она тоже замерзает, муж на фронте, как все. Вернее, почти как все.

Константин слегка обиделся на её слова.

– Если ты на меня намекаешь, то зря. Я же тебе говорил, что меня по состоянию здоровья не берут в армию.

– Да я это уже слышала, сочувствую, – съязвила Настя, окинув взглядом тучную фигуру Дугина.

Константин встал, взялся за шапку.

– Ладно, пойду. Я вижу, сегодня ты не в духе. А я по-хорошему пришел, хотел узнать, может, чего надо. Помочь хотел.

– Ладно, Костя, не обижайся. Настроение паршивое. Сегодня уже и землю подмела, где уголь лежал, завтра топить нечем будет. Вот оттого и злюсь, а на кого, сама не знаю.

– Зато я знаю. Не надо было раздавать уголь подружкам своим. Глядишь, и хватило бы до теплых дней.

– Послушай, Костя, что же – я буду сидеть в тепле, а моя подруга, у которой такой же маленький сынишка, будет замерзать в это время? Я не могла иначе поступить.

– А подруга твоя никому не сболтнет про уголь? Смотри, а то вместе сядем.

– Не бойся, она девка надежная. – Настя усмехнулась про себя, подумав, что Костя еще ничего не знает про Ирину, а то бы вообще запаниковал. – Чай-то будешь пить? Чего за шапку схватился?

Пока пили чай со смородиновым листом, насушенным Настей с лета, она расспрашивала Дугина, что было в селе после их отъезда.

– А что там было? Дом ваш так и стоял заброшенный. Все, что в хозяйстве было, растащили: что в колхоз, а что и так по дворам. Да, а запруду вашу прорвало в ту же ночь, как вас увезли. Ливень сильный был, вот и прорвало. Так что и озера не стало, все ушло балкой. Ну а твои где? Живы-здоровы?

– Не знаю. – Настя пожала плечами. – Я ведь не поехала с ними, осталась в городе. Работала на фабрике, потом замуж вышла и вот теперь здесь живу. Про родителей и сестру ничего не знаю, да и сейчас не до этого.

– Да-а, дела. – Константин допил чай, посидел немного, потом встал, снова взялся за шапку. – Ну, я пойду, наверное. А то, может, оставишь на ночь? – Он с хитрецой посмотрел на Настю.

– Нет, что ты, Костя, иди домой. У тебя дома жена больная, дети, а ты…

– Ну, ладно, ладно. Понял все. Пойду я. Завтра вечерком не ложись спать, может, уголька подвезу, если получится, конечно. У нас сейчас учет строгий.

– Не надо, Костя. Что ты из-за меня рисковать будешь.

– Посмотрим, но на всякий случай оставь ворота незапертыми, хорошо?

– Конечно, Костя, ты сам смотри. Не получится ничего, не беда. Я сарай разберу на дрова, все равно никакой живности там сейчас нет.

– Не спеши с сараем. Я все-таки попробую.

Когда Дугин ушел, Настя, заперев дверь за ним, не спеша разделась и, взглянув, как сопит во сне сын, тоже легла спать.

На другой день Настя весь вечер просидела с незапертыми воротами и только далеко за полночь не раздеваясь заснула, так и не дождавшись Дугина с обещанным углем. А в доме уже было так холодно, что изо рта шел пар, как на улице, на морозе. Не