Ты все поняла? Тогда ползи за мной, – шепотом скомандовала Маруся.

Оказавшись по другую сторону ворот, Настя боялась даже громко дышать. Хорошо, что далеко ползти не пришлось. Рядом со стоящими вагонами в темноте высились горы угля: черного, жирного, блестевшего даже в полной темноте, спасительного угля.

– Все, дальше не надо. Нагребай в мешок, – обернувшись к ней, прошептала Маруся.

Держа одной рукой мешок, другой Настя нагребала в него уголь, прислушиваясь, как в темноте, тихо, как мыши, женщины скребли рукавицами, набирая свои мешки. Ей все казалось, что вот-вот раздастся громкий окрик сторожей, и она, замирая от страха, переставала грести уголь.

– Ты что остановилась? – прошептала Маруся. – Давай быстрей набирай мешок, уходить надо.

Назад ползти было трудней. Тяжелый мешок приходилось волоком перетаскивать по шпалам. Только за воротами, встав на ноги, Настя почувствовала, как дрожат руки и ноги то ли от напряжения, то ли от страха. Маруся подошла к ней.

– Ну как, Настюха, жива или померла от страха? – тихо спросила она.

– Ой, правда чуть не померла. Страшно ведь.

– Ничего, привыкнешь. Давай помогу закинуть на спину, да идти надо.

Взгромоздив кое-как с помощью подруги мешок на спину, Настя пошла по шпалам назад. Шли молча. Слышно было только, как бабы сопят от напряжения. И лишь выйдя на дорогу, женщины расслабились. Сбросив тяжелые мешки на снег, они повалились рядом, отдыхая и подшучивая друг над другом.

После первого похода за углем Настя приободрилась. В доме – тепло, значит, зиму проживет. В течение зимы она еще несколько раз ходила по ночам на склады гортопа. Уже не боялась, не дрожала, как в первый раз. Единственное, что ее всегда беспокоило – это то, что Толик оставался ночью дома один. Вскоре и эта проблема разрешилась.

Однажды она встретила на улице Ирину, девушку из аптеки, где она когда-то покупала лекарства для тети Вари. У той тоже муж был на фронте, и дома оставалась маленькая дочь, ровесница её Толика. Ирина пожаловалась Насте на то, что в доме не осталось ничего деревянного: ни стола, ни табурета – все сожгла. Настя возьми да и расскажи ей, где она берет уголь. Предложила Ирине тоже пойти с ней ночью на промысел за углем.

– Страшно, – испуганно проговорила Ирина. – А вдруг поймают?

– Не поймают, – убеждала ее Настя. – Убежим. Там сторожа все старички хромоногие, они и бегать-то не могут. Пойдешь с нами?

– Наверное, пойду. Только куда мне дочку девать.

– А никуда. Будем по очереди ходить. Одна идет за углем, другая сидит с обоими детишками, а в следующий раз наоборот. Согласна так?

– Конечно.

– Ну и хорошо, да и мне теперь спокойней будет за Толика.

26

В конце февраля сорок четвертого года неожиданно закончились ночные походы за углем.

В одну из ночей, как всегда, пробравшись под воротами гортопа, женщины, тихо ступая по шпалам, подошли к вагонам, стоящим под выгрузкой. Пригнувшись, полулежа, все стали осторожно нагребать уголь в свои мешки. Неожиданно, как яркая молния в ночи, включился свет прожекторов и раздались громкие голоса. Но ни яркий свет, ни грозные окрики: «Стой! Стрелять буду!» не остановили женщин. Все бросились врассыпную. Побросав свои мешки с углем, женщины что есть духу помчались к выходу и, не останавливаясь, ныряли под большие ворота.

Насте было жалко бросать мешок и, замешкавшись, она не успела даже подняться с колен, как чьи-то сильные цепкие руки схватили её и приподняли с земли.

– Ага, попалась, воровка!

Бросив мешок, Настя прикрыла лицо руками, ожидая, что сейчас её начнут бить. Но охранники, поставив ее на ноги, повели к себе в сторожку, подталкивая в спину и покрикивая:

– Давай-давай, топай, воровка! Сейчас узнаешь, как красть народное добро!

Тусклый свет небольшой лампочки в сторожке ослепил Настю. Ей показалось, что сейчас на неё смотрит весь мир, а она стоит под лучами прожекторов на обозрении – вот она, воровка, расхитительница народного добра, за такое и к стенке можно!

Отняв руки от лица, она увидела сидящего за столом мужчину, лица его Настя в полутьме не разглядела, да и не до этого было. Слезы так и брызнули из ее глаз.

– Дяденька, отпустите меня, – запричитала она. – Я больше не буду.

– А это ты не нам, ты начальнику охраны расскажи, – пояснили ей сторожа, те, что привели ее сюда.

– Ладно, идите, охраняйте, – не поднимая головы, дал команду начальник охраны. – Я сам с ней поговорю.

Когда сторожа вышли, начальник охраны достал лист бумаги, карандаш, посмотрел на Настю и грозным голосом спросил:

– Кто такая? Фамилия?

– Настя, Воротникова Настя, – быстро проговорила Настя.

– Чего полезла на склад? – тем же грозным голосом допытывался начальник охраны.

– Дома холодно. Топить нечем, а у меня ребенок маленький. Отпустите меня, пожалуйста, я больше не буду, – взмолилась Настя, размазывая по щекам угольную пыль со слезами.

– Все вы так говорите, как попадетесь, – проворчал начальник охраны. – Вот запру тебя сейчас в кладовую, а утром милиция приедет и быстро разберется с тобой. По законам военного времени, знаешь, сколько тебе светит за воровство государственного имущества? Минимум десятка, а то и расстрел.

Настя так и обомлела от ужаса. А как же Толик? Она упала на колени и зарыдала еще больше, умоляя отпустить её.

– Встань сейчас же! Хватит мне тут нюни распускать. Как воровать – так все храбрые, а как отвечать, так в слезы.

Он быстро вышел из-за стола и, взяв Настю под мышки, поставил на ноги. Вытирая слезы, Настя взглянула в лицо начальнику охраны, освещенному тусклой лампочкой, и опешила… Перед ней стоял Котька Дугин. Хоть и прошло уже больше десяти лет, но он совсем не изменился, только располнел слегка, видно, от тяжкой сидячей работы.

– Это ты? То есть вы? – поправилась Настя.

– Что ты тут бормочешь? – недоуменно посмотрел он на её лицо, измазанное угольной пылью и размазанное слезами.

– Вы Дугин? – опять спросила Настя.

– Да, а ты что, меня знаешь? Ну-ка, повернись к свету. – Взяв ее за плечи, он развернул Настю и посмотрел внимательно. Не узнал. – Ну-ка, иди умойся, вон рукомойник в углу.

Пока Настя умывалась, Дугин недоуменно вчитывался в ее фамилию, записанную на бумаге.

– Воротникова, не знаю такой, не припомню.

Отмыв лицо от угля и вытеревшись затертым вафельным полотенцем, висевшим на стене рядом с умывальником, Настя повернулась к Дугину.

– Что, не узнал? А когда-то обещал жениться на мне, как подрасту.

Услышав ее спокойный, не плачущий голос и взглянув ей в лицо, Дугин широко улыбнулся.

– Настя Макиенко, ты, что ли? Вот выросла-то, я и