Настя вернулась домой, Толик, устав плакать, уже спал на полу, свернувшись калачиком. У Насти слезы навернулись на глаза, но, сдержав себя, она переложила сына на кровать и хорошо прикрыла одеялом, подоткнув края. Напоив тетю Варю лекарствами и приготовив для нее питье на ночь, она наконец-то прилегла сама.

Всю ночь тетя Варя, хрипло дыша, кашляла. Настя вставала то к ней, то к Толику, урывками засыпая, чтобы снова вскочить к больной тетке или успокоить сына, пока тот не заснет. Утром, накормив сына и напоив тетю Варю чаем с малиной, Настя побежала на работу.

Прошло несколько дней. Тетя Варя добросовестно, молча пила все таблетки, порошки, что давала ей Настя, приходила соседка тетя Дарья, приносила какие-то отвары, но больной лучше не становилось. Настя снова бегала к врачу. Тот, осмотрев тетку, только развел руками. И только тут до Насти стало доходить, что тетя Варя может умереть. Ей стало страшно. Ведь она может остаться совершенно одна с годовалым сынишкой. Как жить-то?

А от Васи так и не было ни одного письма. Где он, что с ним? Жив ли? Неизвестность пугала и в то же время как-то успокаивала её. Раз похоронки не было, значит, жив.

Ночью тете Варе стало совсем плохо. Она уже не кашляла, а дышала чуть слышно, с хрипом. Настя видела, что она задыхается, натирала ей грудь медом, поила отваром, но улучшения не было.

Всю ночь Настя металась по дому, не зная, что и предпринять. Под утро задремала, сидя на стуле, как вдруг что-то разбудило её. В комнате стояла тишина и только за занавеской мирно посапывал Толик, да не слышно было тяжелого дыхания тети Вари. «Спит», – подумала Настя, хотела встать посмотреть, но сон сморил её, и она, успокоенная, заснула.

Разбудил ее Толик. Проснувшись, он стоял в кроватке и хныкал потихоньку. Не включая свет, Настя взяла его на руки и подошла к кровати, на которой лежала тетя Варя. Какая-то неестественная бледность покрыла её лицо. Приложив руку ко лбу, Настя резко отдернула её. Лоб тёти Вари был ледяным от холода. Включив свет, Настя в испуге наклонилась к тётке и резко отпрянула, чуть не уронив сына. Тётя Варя не дышала, и мертвенная бледность уже покрыла её лицо. Без сил Настя опустилась на стул и зарыдала.

Два дня пролетели в похоронных хлопотах. Хорошо еще, что в нарсуде тетю Варю хорошо знали, все-таки много лет проработала, помогли, заказали гроб, да председатель где-то лошадь выпросил. Насте на эти дни отгул дал, чтобы проводить тетю Варю в последний путь.

Вернувшись с похорон, Настя, покормив Толика и уложив его спать, уселась рядом и задумалась. Как жить дальше? От Васи так и не было ни одного письма. Настя умом понимала, что ничего хорошего ей ждать не надо, но сердце сопротивлялось, не хотело понимать, все еще продолжало надеяться на что-то.

25

Зима сорок третьего года, как и все амурские зимы, была студеная и ветреная. В январе морозы доходили до сорока градусов, а иногда и ниже. В доме стоял холод: дров уже давно не было, гортоп не работал. Уголь выдавали только госучреждениям и госпиталям.

Когда во дворе было порублено и сожжено всё, что могло гореть, Настя в отчаянии полезла на крышу сарая, в котором когда-то тетя Варя держала курочек и поросенка. Уже второй год сарай пустовал, и Настя решила разобрать его на дрова. Взяв топор и приставив лестницу, она полезла на крышу, решив начать разборку сверху. Соседка, её ровесница, Маруся, увидев это, подошла поближе.

– Настя, ты чего это на сарай полезла? – полюбопытствовала она.

– Ой, Марусенька, замерзаем мы. Все сожгла, что можно было, даже табуретки в доме порубила на дрова. Ничего не осталось. Вот сарай разберу, думаю, до конца зимы дотянем.

– Погоди, спустись-ка вниз, я тебе кое-что скажу.

Когда Настя спустилась вниз и подошла к соседке, та заговорщицки огляделась и тихо сказала:

– Пойдем ночью с нами. Мы с бабами по ночам ходим за углем.

– За каким углем? – Настя непонимающе смотрела на неё.

– Да за обыкновенным углем. На гортоп ведь привозят уголь. Днем разгружают вагоны, а ночью там никого нет, кроме сторожей. Вот мы там под вагонами подползем и набираем в мешки.

– Так вы же воруете уголь? – Настя с ужасом посмотрела на Марусю.

– Да, воруем, а иначе замерзли бы уже давно. Смотри, подруга, я тебя не принуждаю, но подумай о ребенке. Замерзнешь ведь со своим пацаном. Еще только конец декабря, вся зима впереди.

Настя растерялась. Она никогда в жизни не брала ничего чужого, а тут залезть на государственный склад.

– А если поймают? – вслух подумала она.

– Да не боись, подруга. Мы уже несколько раз лазали туда. Сторожа спят ночью. Так пойдешь с нами или нет?

Настя в отчаянии кивнула.

– Ну, вот и хорошо. Жди. Где-то в полночь я приду за тобой. Калитку не закрывай да мешок приготовь.

Вечером, накормив Толика и поиграв с ним, Настя уложила его спать, закутав в одеяло. Долго сидела в темноте, иногда подходила к старым часам-ходикам и вглядывалась в циферблат. Время тянулось медленно. Толик тихо посапывал во сне, и Настя сама прилегла на кровать, не раздеваясь и боясь уснуть. Уже полузасыпая, услышала тихий стук калитки и вскочила с постели. Быстро накинув телогрейку, повязав платок и надев валенки, Настя взяла мешок, приготовленный с вечера, и, тихо закрыв дверь, вышла во двор. На улице стояло несколько женщин. Присмотревшись, она узнала Марусю и еще трех соседок, другие женщины были незнакомы ей.

– Пошли, бабоньки! – чуть слышно скомандовала одна из них.

Тихо передвигаясь, одна за другой, цепочкой женщины пошли в сторону станции. Дойдя до железнодорожного полотна, зашагали по шпалам. Маруся повернулась к Насте и вполголоса сказала:

– Иди за мной и нигде не сворачивай.

– Тяжело же по шпалам идти.

– Зато снег не скрипит, пути-то расчищают, а по снегу нас за версту услышат.

Так они дошли до гортопа. Настя, вся дрожа от волнения и страха, передумала все самые страшные мысли. Она первый раз в жизни шла на воровство, но, вспомнив о холодной избе, о сыне, закутанном в одеяло, и о том, что завтра будет совсем нечем топить печь, что их ждут долгие месяцы морозной зимы, немного успокаивалась.

Подошли к большим воротам, через которые составы с углем заходили на территорию гортопа для разгрузки вагонов.

– Пригибайся и ползком лезь под ворота, – прошептала ей Маруся. – На той стороне тоже не поднимайся, иначе заметят.