Толпа расступилась беззвучно. Двери церкви со скрипом раскрылись. На паперть вышел Аввакум с крестом:

– Входите с миром, люди Божьи…

Евдокия юркнула внутрь среди первых, прижалась к прохладному бревну столба. В церкви было душно, тесно, свечи трепетали, отбрасывая тени на стены и лики святых. Глухо звучали молитвы, и стонущим эхом отзывалось: «Господи, помилуй!»

Мстислав прошёл вперёд на почётное место. Встал он прямо картинно-благочестивый, словно писаный лик. Крестился медленно, красиво. Поклоны отдавал в пояс.

Но Евдокия видела больше. Видела, как встал вполоборота, видела, как взгляд его вместо того, чтобы быть прикованным к алтарю, плавно и нагло скользил по женской половине. Оценивающе, по-хозяйски, точно стадо осматривал, задерживался на молоденьких лицах. Видала, как блуждала по губам тонкая, хитрая улыбка.

Евдокия проследила за его взглядом, и сердце упало. Взгляд Мстислава остановился на Агафье – хрупкой, юной девчонке. Белый платок съехал с её головы, открыв чёрную косу. Щёки девочки пылали алым, она смущённо опускала глаза и теребила кончик косы, будто в чём-то была виновата.

Боярин едва заметно кивнул дружиннику за плечом. Тот коротко кивнул в ответ.

Служба шла дальше: пение стихир, густой дым ладана, молитвы, – но Евдокия не слышала ничего. Она не могла оторвать взгляда от этой страшной сцены, видимой только ей одной: хищный взгляд боярина, дрожь Агафьи, каменное лицо дружинника, готового исполнить приказ своего господина.

«Пресвятая Богородица, защити…» – ужас сковал знахарку, а губы беззвучно шептали молитву.

Последнее «Аминь!» прозвучало, народ высыпал на паперть, жадно хватая морозный воздух.

Наступила мертвенная тишина.

Все замерли, запрокинув головы к небу. Первые снежинки – робкие, редкие – запорхали над головами. Затем гуще, крупнее. И вдруг – настоящий снегопад! Белые хлопья окутали мир густым, светлым покрывалом.

Ликование взорвалось над толпой!

– Покров пришёл! Покров-батюшка!

Девки, смеясь, схватились за руки и пустились в хоровод прямо на пятачке перед церковью. Запели звонко:

– Покров-батюшка, Покров!

Покрой землю снежком,

А меня, молоду,

Женишком!

Пляски, счастливые лица, сияющие надеждой и верой – казалось, сама Богородица благословила их своим чудом. Белый снег ложился на шапки, платки, плечи, окутывая село нежностью и покоем.

Но сердце Евдокии билось в страхе. Она искала глазами Агафью и не находила.

Снег завалил улицу за одно мгновение, обрушившись плотной стеной. Видимость пропала – ни зги не видать. Люди вокруг смеялись, кружились в плясках, кто-то визжал от радости, дети ловили хлопья, разинутыми ртами. С телег, что подогнали дружинники, начали раздавать хлеб. Люди протягивали руки, благодарили, выкрикивали имя боярина:

– За Мстислава нашего! Дай Бог ему сил и долголетия!

– Слава боярину! Слава Покрову!

А девки смеялись, взвизгивали, крутились, приплясывали, ловя лицом снежинки, точно жемчуг небесный.

Евдокия побежала по улице, прищурившись, вглядываясь в пелену:

– Агафья! Агафьюшка! Отзовись!

Тщетно.

Никто не слышал. Никто не обращал внимания. Все были ослеплены снегом, шумом, весельем да радостью. А девка будто сквозь землю провалилась.

– Господи, – выдохнула Евдокия, – что же делать?..

Знахарка не знала, куда идти, к кому бежать, кого просить. Никто не поверит. Никто и слушать не станет. Бороться с нечистью – дело простое. Там травы, заговор, знание. А тут… власть. Улыбающаяся, нарядная, с серебром, красивыми мехами и хлебами – как подачкой простолюдинам. Власть, которой можно всё.

Беспомощная знахарка поплелась прочь, не разбирая дороги. Ноги вязли в рыхлом снегу, полы свиты сырели. Хлопья запечатывали глаза.

Снег валил без устали. Весь день и всю ночь. Казалось, само небо старается укрыть под собой грязь людскую, спрятать от глаз грехи, запорошить следы. Затих он только под утро. И наступила пугающая тишина.

Поутру, ни свет ни заря, нагрянул Прохор:

– Скорей, Евдокия, собирайся! Бояре пожаловали к старосте, тебя дожидаются.

Евдокия молча облачилась в свиту, перекинула через плечо суму и поспешила за Прохором.

У избы деда Клима гарцевали с десяток коней, дружинники кто верхом, а кто спешился и стоял перед домом. Евдокия шагнула внутрь. За столом сидели дед Клим, воевода и двое дружинников.

– Бог в помощь, – сказала она.

– Проходи, внучка, присядь. Тут воевода Николай Якунович хочет с тобой переговорить.

Знахарка уселась на лавку.

– Значит, дело такое, – заговорил воевода. – Завелась в наших краях какая-то зверюга. Староста Клим сказал, ты след видела у первой жертвы.

Евдокия кивнула.

– Хорошо. Поедешь со мной – нужно понять, те же следы мы нашли сегодня или иные.

Знахарка насторожилась, несмело спросила:

– Новая жертва?..

Воевода бросил в неё мрачный взгляд:

– Пока нет.

Евдокия с облегчением выдохнула. Значит, Агафья ещё жива… Или это всё игра? Запутать хочет? Делает вид, что ни сном, ни духом, что творит его господин?

Она вышла за воеводой, он уже оседлал коня и, обернувшись, подал ей руку. Евдокия замялась, бросив взгляд на притихших дружинников.

– Нет времени. Полезай.

Она протянула руку, и он, легко подхватив её, усадил впереди себя, будто пушинку. Знахарка ойкнула. Давно… Ой как давно не была она в такой близости с мужиком, а уж с таким знатным – и вообще ни разу.

– Тебя как звать-то?

– Евдокия.

Воевода стегнул лошадь, та сорвалась с места, взрывая снег под копытами. Дружинники держались в нескольких саженях позади. Горячее дыхание Николая обдавало затылок и шею даже сквозь платок. Евдокию охватило странное чувство – то ли хотелось вырваться, то ли… Сильнее прижаться к его крепкому телу.

«Дура ты, баба… – мысленно выругала себя знахарка. – Дело ведь важное, а ты…»

Они пересекли заснеженное поле. У самой кромки леса воевода осадил коня, соскочил, помог Евдокии спуститься.

– Дальше пешком. Дабы следы не затоптать.

Они прошли немного – и Евдокия увидела. Глубокие борозды, петляющие меж кустов, как лисий нарыск – только в десять раз шире и глубже. Она подошла, даже не присматриваясь, и сказала:

– Это оно. Такой же след был в лесу. Точно такой же.

– Есть мысли, Евдокия, что за зверь?

– Не зверь то… – Знахарка испытующе взглянула в серые глаза воеводы и, не сдержавшись, сказала: – Кажется мне, господин, ты и сам знаешь, кто такие следы оставляет.

Николай не отвёл взгляда. Выдохнул грозно, из ноздрей повалил пар.

– Не больше твоего знаю, знахарка.

– Уж точно не больше, – фыркнула Евдокия. – Только вот я почти уверена, кого с развороченным брюхом вскоре найдут. И если ты, воевода, и вправду хочешь помочь – ищи ту девку, с которой твой господин нынче забавляется.

Воевода резко шагнул ближе, сжал её предплечье так, что стало больно.

– Ты что, дурная баба? Хочешь сказать, боярин такое зверство творит? Совсем из ума выжила?!

Евдокия