обнял крепко, по-братски, прижал к себе. Она замерла, вслушиваясь в его сердце под рубахой, будто хотела убедиться: и правда жив, и правда рядом.

– Ну, пойдёмте, чего тут стоять, – проговорил Иван, держа Богдана одной рукой, к другой – ластилась Божена.

Евдокия пошла следом.

Они миновали последние строящиеся избы и вышли к берегу. Здесь кипела жизнь.

Дым от костров стелился низко, смешиваясь с запахом жареной рыбы, дичи и свежего хлеба. Над огнём, на железных рожнах крутились тушки зайцев и уток – жир капал в угли, шипя и вспыхивая. У воды, в огромных котлах на треногах булькала уха. Бочки с пивом и мёдом уже раскупорили. Деревянные ковши и чаши переходили из рук в руки.

Отовсюду лилась музыка: играли жалейки, бубны, дудки. Парни и девки кружились в хороводах, старики подпевали, сидя на брёвнах, а ребятня носилась меж взрослых, выхватывая куски жареного мяса прямо с вертелов.

Лавки и прилавки с едой стояли вплотную к воде. Торговцы выкрикивали цены, но сегодня, видно, торговали мало – боярин велел кормить народ бесплатно и досыта.

– Вот тут наше место, – сказал Иван, указывая на широкий луг у самой воды. – Бояре там, под навесами, а мы – здесь.

Евдокия огляделась.

Люди рассаживались на траве, на сколоченных на скорую руку лавках, на брошенных брёвнах. Одни ели, другие смеялись, третьи глядели в сторону детинца, откуда вот-вот должен был появиться наместник.

В воздухе кружился запах праздника. Но на душе у Евдокии скребли кошки. Это всё – не для неё. Она стояла в стороне, наблюдая, как Божена устраивается на разостланном платке, как Иван берёт два ковша пива, как Богдан тянется к жареной ножке зайца.

Она была здесь чужой. Ей не хотелось ни есть, ни пить. Хотелось в монастырь – попроведать Лазаря. А потом – домой.

Иван обернулся, протянул ковш:

– На вот, хлебни, а то глаза, как у загнанной оленихи.

– Ты будто не знаешь, что на дух не переношу хмельное. Водицы холодненькой бы выпила.

Иван сходил к колодцу, принёс ведёрко с водой да глиняную кружку.

Не успела Евдокия напиться, как над головами взвыл горн – густой, протяжный. Люди притихли, поворачивая лица к помосту у ворот детинца.

Евдокия прищурилась от яркого света. Тяжело распахнулись ворота, неторопливо вышел вестовой с горном в руке. Он трижды дунул в рог и удалился.

На помост ступил воевода, спокойно оглядел толпу и отошёл в сторону, уступая место боярину.

Мстислав, высокий, уверенный в себе, оглядел народ. Поднял руку, призывая к вниманию.

– Пили мы, други, за здравие князя нашего, Всеволода Киевского и за сыновей да внуков его! Честь ему и хвала!

Люди отозвались одобрительным гулом.

– Ныне же подымем чаши за землю-кормилицу нашу! За реки быстрые, за леса тенистые, за нивы хлебные! За волю нашу, за новгородскую!

Толпа ответила громче, поднимая чаши и ковши:

– За волю! За землю! За Новгород Великий – отца городов северных и за мужей новгородских, чьим умом и советом держится земля наша! Особо же пью за отца моего – Олега Угрина, мужа честного, рода сильного и воли крепкой! Не стоять бы ныне нашему детинцу без его слова мудрого и руки умелой! Его волей да силой новгородской поставлен я здесь – стеречь торг наш и покой людской!

Громкий одобрительный гул снова прокатился над берегом.

– Так выпьем, люди добрые! За труд наш вольный! – голос его стал ещё звонче: – За Град Новый! За Новый Торг!

Толпа вскинула руки с чашами и ковшами:

– За Новый Торг!

Воздух наполнился радостным гомоном и людским ликованием. Евдокия чувствовала себя здесь чужой. Она молча стояла в стороне, с тревогой наблюдая за весельем, когда вдруг от помоста отделилась знакомая фигурка – дед Клим. Он торопливо шагал сквозь толпу, озабоченно оглядываясь по сторонам. Евдокия помахала рукой, и староста быстро подошёл ближе.

– Дуня, сюда скорей! Боярыня Мирослава тебя видеть желает, – тихо, но настойчиво сказал он.

Евдокия замялась, нерешительно подобрала корзину с травами и нехотя шагнула за дедом, чувствуя, как в руках нарастает дрожь.

Дед Клим уверенно шагал сквозь толпу, расчищая для Евдокии узкую дорожку. Она торопливо следовала за ним, сердце билось тревожно и гулко. Подойдя к воротам детинца, Клим остановился перед двумя дозорными с копьями накрест. Их лица были серьёзны, взгляды бдительны.

– Вот грамота от боярина Мстислава, – староста сунул пергамент ближнему дружиннику. – Велено привести лекарку к боярыне Мирославе.

Молодой крепкий дружинник пробежал глазами по бумаге, кивнул и уставился на Евдокию:

– Что в корзине?

– Травы да коренья… лекарские.

Стражник приподнял чистую холстину, прикрывавшую корзину, мельком глянул на пучки зелени и отступил.

Евдокия шагнула за дедом внутрь, и её сразу обдало свежим запахом сосновой смолы. Пространство за воротами поразило. Не то чтобы сказкой – мощью, новизной и непривычным богатством. Свежие брёвна срубов светились под солнцем золотистым мёдом. Новые крыши ещё не знали копоти. Вместо утоптанной земли – плотно уложенные, чистые деревянные плахи под ногами, по которым легко идти. Повсюду сновали люди в чистых одеждах – кто тащил бочки, кто спешил с кувшинами да блюдами.

Из-за высокого частокола, глухо, но властно доносился другой праздник. Не гул простого люда, а ясные переливы гуслей, звонкие удары в металлические чаши, взрывы смеха и возгласы куда более изысканные, чем на посаде. Там, за оградой, среди высоких шатров из яркой ткани пировала знать, празднуя новую твердыню. Евдокия замерла, поражённая и этим, скрытым от простого люда весельем, и самим размахом детинца. Ей, видевшей доселе лишь деревенские избы, всё здесь казалось невероятно крепким, большим и дорогим.

– Не зевай, Дуняша, шагай бодрей, – легонько подтолкнул дед Клим, обходя группу слуг, тащивших огромный бочонок.

Он повёл её вдоль могучих новых стен, мимо ещё одной пары стражников у прохода вглубь, к самому большому и нарядному терему. Его свежие, тёсаные стены были выше всех, двери из плотного дуба украшены резными узорами – солнцами да волнами. У входа стояли два дружинника в новых кольчугах, блестевших на солнце.

– Дальше сама, Евдокия, – сказал староста, останавливаясь.

Евдокия бросила на него испуганный взгляд, но Клим лишь строго кивнул.

– Иди. Боярыня не терпит промедлений.

Один из стражей отворил тяжёлую дверь. Сердце сжалось от нарастающей тревоги, но Евдокия глубоко вздохнула и ступила в прохладную сень боярского терема, навстречу незнакомому миру.

Внутри витал запах древесины и ладана, он смешивался с ароматами незнакомых трав. Просторные стены украшали изображения птиц, цветы и солнечные знаки. Пол был устлан добротными коврами с яркими узорами, у стен стояли сундуки, покрытые меховыми