одёрнула себя: жалеть подношение нельзя. Хозяин не примет, если почует жадность.

* * *

Жара стояла нестерпимая. Раскалённый луг гудел насекомыми, под ногами трещало подсохшее сено. В стороне скрипели колёса телеги, кого-то издали звал зычный голос.

Вот и берёзовая колка – тонкие белые стволы, будто вытянутые руки, тянулись к небу. Евдокия остановилась, прислушалась. Тихо. Ни шороха, ни птичьего крика. Она вынула из сумы завёрнутый в холстину пирог, присела у деревца. Развернула. Обратилась к хозяину:

– Батюшка лесной, с миром пришла. Не води меня кругами, укажи дорогу ровную. Злое дело в твоём доме свершилось, дай мне сил понять – человечьих ли то рук дело или звериных клыков… а если нечистого дело – убереги, хозяин батюшка…

Евдокия вдохнула, как перед нырком, и переступила границу леса.

Тело Софушки лежало точно так, как описывал пастух. Только теперь над ним звенел рой жирных, блестящих изумрудами мух. Знахарка присела над телом, осмотрелась.

– Бедная моя девонька…

Евдокия помнила Софушку ещё девчонкой. В тот год, когда горе-отец проиграл дочку в кости скоморохам, ей было девять. А теперь – вот она. Совсем юная, даже в смерти красивая, почти невеста.

Знахарка провела ладонью по лицу Софьи, прикрыв широко распахнутые, застывшие глаза. Улыбка и впрямь казалась блаженной. Нет, не зверь девку разделал. Был бы зверь – на лице остался бы ужас. Человек ли? Кому она улыбалась? Кто мог сотворить такое? Да и как?

Евдокия оглядела живот – точнее, то, что от него осталось. Вся серёдка выедена подчистую. Ни печени, ни кишок, ни матицы. Не порвано, не разодрано, а аккуратно вынуто, как из куриной скорлупы яйцо всмятку ложкой вычерпано. Так зверь не берёт. Человек ли? Но не с такой аккуратной изысканностью. Она за жизнь повидала и раненых, и убитых, и родильниц с вывернутым нутром. Так не бывает. Тут другое. Тут… словно под мороком девка была. Пока её истязали – девка ощущала блаженство?.. Евдокия испугалась своих мыслей.

Шорох за спиной заставил обернуться. Из-за березняка показались двое: Игнат и Васька, с перекинутой через плечо дерюгой.

– Тут она? – спросил Игнат.

– Тут, – кивнула Евдокия. – Глядите под ноги, не топчитесь сильно.

Васька глянул на тело и тихо выругался, а после перекрестился. Игнат сдёрнул дерюгу с его плеча, расстелил рядом с телом и спросил:

– Кто ж её так, знахарка?

– Не знаю, хлопцы. Но выясню, коль Бог поможет.

– А как её трогать? Она ж… – Васька замялся. – По серёдке порвётся…

– Много говоришь. Бери за плечи, а я – за ноги. Хребет у неё на месте, сдюжит, – буркнул невозмутимо Игнат.

«Во мужик, – подумала Евдокия. – Ещё бы – его батька с пелёнок свиней разделывать учил».

Васька махал руками, разгоняя назойливых мух. Софушку аккуратно уложили на дерюгу, быстро завернули и потащили.

Евдокия осмотрелась. От тела остался чёткий след – трава почернела от крови, кишела мухами. Ничего странного видно не было: ни следов, ни орудия убийства. Будто девка сама пришла сюда, прилегла и…

Евдокия отступила на несколько шагов, прикрыла глаза, постояла. Затем открыла – и заметила: ровно по контуру примятой травы, с обеих сторон угадывались ещё две пары вмятин. Расстояние между ними – в сажень. Будто стоял над девкой огромный зверь и, уперев в землю все четыре лапы, жадно лакал внутренности.

Евдокия развела руками высокую траву. Чётких отпечатков не было – просто вмятины. И только в одном месте, где почва была голая и более рыхлая, отпечатался след. Аккуратный, с острой прорезью – видать, от когтя. Вдвое больше медвежьего…

Какой зверь оставляет такие следы?

Евдокия прикинула расстояние между вмятинами – и охнула. То должно было быть существо в два раза больше медведя. Только вот сам след был не грубый, не тяжёлый, как у мишки. На языке крутилось – кошачий. Лёгкий, почти невесомый.

Знахарка растерялась. Следы обитающих в окрестностях зверей она читать умела, но эти…

– Эх, сейчас бы Ивана сюда… Он бы сразу определил, чей след. Да только негоже его с важной работы срывать… – пробормотала она. И тут же всплеснула руками: – Дед Клим! Вот я ж… Староста – промысловик бывалый…

Значит, всё-таки зверь на девку напал. Евдокию не покидало чувство – не простой это был зверь. Может, оборотень какой? Или ещё что похуже.

Нечисти в их краях нынче немного – бабушка Аглая своё дело знала, повывела большую часть напрочь. Да и сама Евдокия порядок держала, защитные ритуалы не забывала, границы укрепляла, чтобы нечистый не пролез. А тут, видно, брешь нашёл. Сучий потрох…

Нужно было поспешать, пока не сгустились сумерки. Но, как водится, беда не приходит одна. Небо вдруг потемнело, словно кто занавес под солнцем натянул, загрохотало. Надули толстые щёки тучи и, сердито сверкая молниями, принялись проливать студёную воду, остужая раскалённую землю. С деревьев сорвало листья, дорога размякла, побежали мутные ручьи, смывая все следы.

Промокнув насквозь, Евдокия добралась до избы деда Клима. Староста сидел под навесом, что-то стругал из дерева.

Евдокия ему обсказала всё как есть. И про тело, и про следы, и про свои догадки, что нечистого то дело. Потом палочкой на мокрой земле начертила след: длина, ширина, изгиб, коготь – всё по памяти.

Дед с лицом знатока осмотрел чертёж, почесал в затылке, потом в бороде, потом снова в затылке. И развёл руками:

– Ты, внучка, может, чего спутала? По виду-то рисуешь точь-в-точь лисий следок. Только лиса та выходит в раза полтора больше медведя… Не бывает таких лис. Нет, не бывает. Да и людей лисы не жрут. Ни с того, ни с сего – тем более. Разве что уж совсем время голодное, да ежели труп гнилой ужо. Тогда, может, подберёт. А чтоб напасть на живую девку – это вряд ли. Разве бешенка… Но и та – куснёт да сбежит, брызгая пеной с морды.

Евдокия присела на ступеньку, вглядываясь в стену ливня, который напрочь смыл все следы – теперь бесполезно что-то доказывать.

Но если это нечистый – он нападать продолжит.

* * *

Евдокия развешивала свежие пучки полыни над волоками и красным окном. Не столько от нечистого, сколько от назойливых мух да прочей мошкары. Полынь матушка – и оберег, и душистое средство от всякого летучего да ползучего гада.

В новой избе дышалось легко, хоть и стоял разгар лета. Просторно, светло – не сравнить со старой тёмной избушкой Аглаи, где летом духота висела под потолком, как пар в бане, а от пола тянуло сыростью. Здесь солнце лилось щедро, но не