сулит эта стройка новую жизнь. А вдруг боярину моя работа по душе придётся? Оставит подле себя, землю выделит. Подустал я от лесного промысла, – голос его дрогнул, – хочу рядом с Боженой всегда быть, видеть, как сынок растёт. Ещё детишек завести, коли Бог даст. А с промыслом-то… Почитай всю зиму с ними в разлуке. А тут… глядишь, и переберёмся всем домом. Плотники всегда в почёте, ремесло прокормит.

Евдокия понимающе кивнула. Она знала, как тяжко брату даётся разлука с женой и сыном. Знаком был и страх: то ли зверь дикий на охотника нападёт, то ли сам в болотине сгинет, либо уйдёт белку бить, как Борис, муж Февроньин, и след простынет. Лесным татям всё одно – добычу ли отнять, жизнь ли.

– Поддерживаю, Ванечка, – тихо сказала она, положив руку поверх его шершавой ладони. – Всё верно задумал. И от нас не за тридевять земель будете. Навещать станем. Мосток, чай, построят?

– Переправа есть за монастырём, – ответил Иван. – Мост – вряд ли. Помехой для купеческих стругов станет. А перевоз – дело налаженное.

– Не тревожься за своих. Присмотрю за ними, покуда ты место новое осваиваешь, – твёрдо пообещала Евдокия.

– Спокоен буду, сестрица, зная, что они с тобой, – выдохнул Иван. – Сердце покой обретёт.

* * *

К запаху свежего дерева постепенно примешивались ароматы целебных трав, парного молока и тёплого хлеба. Стены с развешанными под потолком пучками полыни, с уставленными на полках туесками и глиняными плошками быстро становились родными. Лоскутные покрывала украшали лавки и доставшиеся ещё от Аглаи сундуки с добром. Но тоска в сердце не умолкала.

* * *

Набив суму душистыми травами и снадобьями, Евдокия направилась в монастырь.

Под ногами шелестела молодая трава, ветви деревьев, окутанные нежной дымкой зелени, тянулись к солнцу. Воздух, густой и сладкий, звенел птичьими трелями и гудел от пчел. Каждый шаг отдавался в душе лёгкой грустью и надеждой. Евдокия завела старинную песню, которую слышала от Аглаи, – мелодию, что струилась, как ручей, связывая прошлое с настоящим.

– Пущи лесные, откройте заветы,

Травы целебные, дайте ответы.

Хворь излечу, прогоню все печали,

Чтоб жили сельчане и не страдали.

Ой, Мокошь матушка, внемли мольбам,

Даруй исцеление страждущим нам.

Свет лунный ясный, в помощь приди,

От боли душу и тело освободи.

Черногорский монастырь предстал перед ней во всём величии. Деревянный исполин, озарённый весенним солнцем, возвышался на берегу и будто плыл над лесом по Чёрной речке. Стены, сросшиеся с прибрежными скалами, вобрали в себя мудрость веков и теперь излучали мощь и незыблемый покой. Чистый перезвон скатился с высоты колокольни и обнял её, наполняя душу горьковато-сладким чувством надежды и тревоги.

Переступив порог обители, Евдокия услышала её размеренное, молитвенное дыхание. Тенистые дворики, строгие лики святых на стенах храма, тенями скользящие фигуры монахов в тёмных рясах, – всё было обыденно и знакомо. Она шла, ловя на себе доброжелательные взгляды братии и отвечая кивком на тихие приветствия.

У вратницы дежурил брат Антоний.

– Бог в помощь, – поздоровалась она. – Настоятель принимает?

Монах покачал головой:

– Занят батюшка, важные гости у него. Ступай к чаду, Евдокия. Как освободится настоятель – позову.

– Нет нужды, брат Антоний, – мягко улыбнулась она. – Лишь поклониться хотела. Вот, принесла для лазарета. – Она протянула ему холщовую суму, туго набитую травами, и туесками с мазями.

– Благослови Господи твои труды, – благодарно принял суму Антоний, перекрестившись.

– Помощь нужна в лазарете?

– Милостью Божьей, ныне тихо. Больные, что были, на поправку идут.

– Радостная весть, – кивнула Евдокия. – Пойду тогда.

Дорога к сиротскому двору была короткой, но с каждым шагом тревожное ожидание в груди переходило в сладкий трепет. Она отворила воротину и остановилась.

Солнечный двор бурлил детскими голосами. Ребятишки играли, серебряными колокольчиками звенел их смех. Лазарь сидел на низкой скамеечке. Его золотые кудри переливались на солнце, будто сиял над его головой ореол, как у ангелочка на старинной иконе. Он увлечённо рассказывал что-то Марии, девочке постарше, своей защитнице и няньке.

Сердце Евдокии ёкнуло. Она стояла, не в силах пошевелиться.

Лазарь поднял глаза. Увидел. Его лицо озарила широкая улыбка. Он что-то быстро сказал Марии и помчался к знахарке, лёгкий, как ветерок.

– Матушка! Ты пришла! Я так ждал! Я такое тебе расскажу! – его голос звенел, как ручеёк.

Евдокия опустилась на корточки, обвивая сына руками. Она прижала его к себе, уткнувшись лицом в тёплые волосы, пахнущие солнцем и детством.

– Пришла, родной мой… – нежно сказала она. – Как же я могла не прийти?.. И у меня… Для тебя тоже есть новости.

Они устроились поодаль от шумной детворы, на лавке под сенью вековой ели. Евдокия бережно достала из сумы пирог с рыбой, любимое лакомство Лазаря.

– Возьми, родной, для тебя испекла.

Лазарь отломил кусочек.

– Благодарю тебя, матушка, и тебя, Господи, за пищу сию, благодарю. Отныне и присно и вовеки веков. Аминь! – Он осенил себя крестным знамением и только после этого откусил.

Евдокия не сводила с него глаз, впитывая каждое движение. Он поднял взгляд. Родимое пятнышко – крошечное, коричневое пятнышко на фоне небесной лазури радужки в его левом глазу, кажется, стало меньше. Евдокия помнила его при рождении – пятно было явным, тёмным. После долгой разлуки оно выглядело бледнее, а с каждой новой встречей таяло, теряя чёткость. Теперь пятнышко, едва различимое, почти сливалось с голубизной. Исчезнет ли вовсе? – подумала она.

– Ты что-то хотел поведать, хороший мой, – напомнила Евдокия.

Лазарь доел пирог, а она тем временем вынула плоский туесок.

– На, попей молочка. Козочка Марфушка тебе передала.

Он отпил глоток, поставил туесок и посмотрел на Евдокию. Взгляд его был полон недетской серьёзности.

– Брат Сергий, писарь, начал учить меня письму, – торжественно сказал он.

– Как же время летит! – воскликнула Евдокия, и гордость тёплой волной разлилась по её груди. – Или ты у нас такой смышлёный? Ведь только что буквы складывать научился, а уж и к письму приступил. Горжусь тобой, сыночек!

– Матушка, любо мне это учение! – глаза Лазаря загорелись. – Брат Сергий говорит, умение писать – дар Божий, им можно запечатлеть саму историю для потомков! А ещё… – он понизил голос, словно делясь тайной, – он рассказывал про монаха Нестора из Киево-Печерской лавры. Он летописец тамошний, один из первых на Руси записывает деяния и жития! И я так хочу…

Слова сына ударили Евдокию, как обухом. И этот пламень в его глазах, этот священный пыл… Неужели его путь лежит мимо неё? Неужели придётся отдать мальчика Богу навсегда? Холодная тревога сжала её сердце.

– Матушка?..