сейчас только два пути, – слова звучали как приговор. – Первый: идём в монастырь. Там ты перед настоятелем исповедуешься, расскажешь всё. Что святыню выкрал и душу невинную загубил. Игумен на суд тебя отдаст. За убийство, может, и не казнят, штраф наложат. Но вот за кражу из обители… как пить дать… анафема. – Она вздохнула. – Хотя, думаю, твоя чёрная душонка не этим обеспокоена.

Демьян смотрел на неё, расплываясь в жалкой маске страха. Из подлых глаз катились по щекам слёзы, смешиваясь с кровавыми соплями и терялись в густоте рыжей бороды.

– Второй путь попроще. Пойдёшь со мной – на болота. Где девку загубил. Будешь вымаливать прощение – у неё, Есении. Если простит – отпущу. Слово даю.

Он закивал сразу, судорожно, как утопающий хватается за соломинку малую. Евдокия хмыкнула, она понимала: не ведает парень, с чем ему предстоит столкнуться.

Они вышли из деревни, когда уже начинало темнеть, к болотам добрались впотьмах. Воздух был тяжёлый, вязкий, сырой, тянуло гнилью. Демьян оглядывался, шагал нерешительно. Он тоже слышал, что слышала Евдокия: тянущее, заунывное пение. Тоскливое. Пронзающее до костей.

Когда осознание настигло Демьяна, было уже поздно. Он взмолился, умолял Евдокию вернуться, отвести его в монастырь. Но знахарка была непоколебима.

На этот раз Есения была видна отчётливо. Не как раньше – бледным свечением над водой. Нет. Она стояла. По грудь в трясине. Мокрые волосы облепили лицо. Глаза, разверстые двумя безднами, были устремлены прямо на перепуганного, скулящего Демьяна. Она не приближалась. Не могла – путь преграждали воткнутые по берегу ветки, перевитые пучками полыни.

– Ну, чего заткнулся? Говори с ней. Моли о прощении. Из-за тебя, изверга, она тут застряла. Не может свой покой обрести, не знаюче, вредит невиновным, тащит в болото парней безусых.

Демьян дрожал. Слова не шли. А с болотной воды доносилось:

– …мы будем вечно… вместе… там… на дне…

– П-прости меня, Есенюшка… Любовушка моя… Не ведал, что творю… п-прости… Что хочешь – сделаю…

Есения дрогнула. Обратила взгляд к Евдокии. Та поняла её без слов. Подошла к кромке болотины, выдернула несколько веток, сплетённых с полынью.

Есения медленно приблизилась к берегу. Ступила на твёрдую землю.

– У-у-умоляю… п-прости… п-прости… – Демьян дрожал, как осиновый лист, но продолжал стоять на коленях. Молился, всхлипывал, каялся. А ведь заговор Евдокия уже сняла – он мог бежать… Но остался.

Есения остановилась напротив него. Демьян поднял к ней дрожащие руки, обвил её за талию, прижался – как побитый щенок – и заскулил.

Есения провела ладонью по его волосам. А потом – взяла за руки и медленно, как во сне, повела за собой.

Он плакал, трясся, продолжал шептать молитвы, лепетал – до самого конца.

Пока над их головами не сомкнулась трясина.

Через некоторое время болотина вздыбилась, запузырилась, выдохнула, выпуская на поверхность три тела.

Евдокия не сдержала горьких слёз.

С усилием выволокла на берег тело молоденького парнишки – по всей видимости, это и был Бориска. Следом – хрупкое, почти нетронутое разложением девичье тело. Есения.

На лице девушки застыла лёгкая, ясная улыбка. Последним знахарка выволокла на берег бездыханное тело Демьяна.

Евдокия бережно оттащила тела в сторону бывшего рудного лагеря. Спрятала в шалашах, чтоб зверь лесной не растащил. Закрыла лица, закидала тела ветками.

А потом, не оборачиваясь, направилась по уже знакомой тропе к монастырю.

В монастырь впустили без расспросов. Евдокия в ночи исповедалась настоятелю. Попросила отправить монахов за телами – отпеть и захоронить Есению, дабы та не обратилась нечистью: долгонько девка в болотине пробыла, пора бы ей упокоиться. Настоятель понимающе кивал головой. Ещё попросила отправить кого-нибудь за Февронией, чтобы та с сыном могла попрощаться. Сама Евдокия за эти дни выбилась из сил, валилась с ног и, когда досказала настоятелю всё расследование, упала без чувств.

Разбудил настырный крик петуха. Евдокия открыла глаза, обнаружив себя в тёмной, но тёплой келье. Через узкое, с ладонь, оконце просачивался бледный свет. Она поднялась, вышла наружу. Во дворе было пусто. Из храма доносились молитвы. Евдокия прошла к колодцу, зачерпнула полные ладони и смыла ледяной водицей остатки сна.

В ворота постучали. Откуда-то с задворок бежал монах-вратник, распахивая обе воротины. На двор въехала телега. Сначала Евдокия разглядела монаха-возницу, а позади него Февронию. Евдокия тяжело выдохнула, нащупала в суме пояс, вынула его и поспешила к телеге.

Лицо Февронии было серым, отрешённым, глаза выцвели от слёз. Евдокия подошла ближе и протянула пояс матери.

– Прости, Февронюшка. Не спасла я твоего сыночка.

Феврония взглянула на пояс, протянула к нему дрожащие пальцы, взяла, прижала к лицу и глухо заревела, упав на колени.

– Ой, горе мне… горе… – стенала она.

Евдокия не пыталась её успокоить, понимала: мать потеряла самое дорогое – своё дитя. Всхлипывая, Феврония взглянула на Евдокию:

– Моя то вина, матушка… Говорили мне люди, нельзя сына в честь отца называть…

Евдокия в недоумении смотрела на неё.

– Пояс этот Бориса, мужа моего… Вышили пояс в монастыре, чтобы в дальних дорогах Бориса хранил. Но муж мой шибко смелый был, никогда его не надевал… А сынок, Бориска, после того как отец пропал, стал его пояс носить. – Баба подняла на Евдокию мутные глаза. – Выходит, правда, матушка: погибель ждёт дитя и отца, одним именем наречённых?

Евдокия промолчала. В глупые поверья не верилось. Сгинул Бориска не из-за какой-то там приметы, а по конкретной причине.

Знахарка помогла скорбящей матери подняться и сказала:

– Крепись, Февронья.

Потом она обошла храм: хотелось спрятаться от глаз или вовсе сбежать, пока никто не видит. По выложенной брёвнами дорожке она дошла до узких, высоких ворот и, пройдя через них, очутилась на полукрытом просторном дворе, по бокам которого словно пчелиные соты были выстроены кельи. На дворе играли ребятишки разного пола и возраста. Дверца одной кельи открылась, и из неё вышел молоденький служка. За ручку он держал совсем маленького ребятёнка. Мальчик несмело переступал ножками, кудрявые золотистые волосы струились до плеч. Послушник подозвал девочку постарше:

– Мария, пригляди за Лазарем.

Из Евдокии будто почву выдернули: мир закачался, задрожал. Она рухнула на колени, из глаз полились тяжёлые, горячие слёзы. Сзади кто-то подошёл.

– Встань, Евдокия.

Под руку подхватили, повели со двора. Знахарка шагала, как во сне, пыталась оглянуться. Когда ворота затворились, она обернулась: перед ней стоял Ефрем. Он смотрел на неё с сожалением.

– Это он? – только и смогла спросить знахарка, хотя в ответе не нуждалась: сердцем чувствовала – он.

– Да. Негоже перед ребёнком в таком виде являться, Евдокия. Приведи себя в порядок, успокойся,