тот, кто здесь пел, скрылся без следа. Евдокия привязала ленточку к ближайшему деревцу и присела на кочку, задумавшись.

Мужики возвращались с болот в потёмках, выходит, Бориска отстал от артели тоже ночью. Лесная нечисть глазу видна что в ночи, что при свете дня, и проказничает в любое время, не выбирая момент. Но тот, кто поселился здесь, не походил на какую-то нечисть из знакомых. Заговор её не обличил, слюдяной осколок ничего не показал. Возможно, дело было в наступающем рассвете, когда всякая нежить отступает. А может быть, и вовсе не тут нужно было искать разгадку – с чего она решила, будто всё произошло именно здесь?

Пока Евдокия раздумывала, туман постепенно рассеялся, синеватая мгла сменилась бледной предрассветной зарёй. Знахарка огляделась. На зелёной кочке, у самого края, там, где недавно угасло загадочное свечение, что-то краснело.

Она поднялась, осторожно обогнула топь по едва заметной тропинке и подошла ближе. На замшелой кочке лежал промокший, покрытый тиной красный кушак. Евдокия подняла его, развернула и внимательно осмотрела. С внутренней стороны были вышиты слова молитвы – псалом Давида «Живый в помощи», а ниже – имя: «…раба Божия Бориса».

Евдокия тяжело вздохнула и перевела взгляд на недвижимую, мутную гладь топи. Неужели Бориска и правда сгинул?..

Не оставил бы он такую дорогую и памятную вещь. Кушаки с молитвами вышивали при монастырях, благословляя на дальний путь или службу. Они служили оберегом от всякой нечисти. Дорогая вещица, не у каждого мужика такой имелся, а тут – у парнишки, ещё даже в мужья негодного. Странно, что Феврония ни словом не обмолвилась об этом. Знахарка свернула кушак, аккуратно уложила в суму. У неё было время до захода солнца – целый день, и нужно было использовать его с толком – подготовиться, разузнать, кто или что могло заманить мальчишку в болотину.

Знахарка подобрала с земли тонкие, ровные веточки, на концы каждой привязала по стебельку сушёной полыни. Осторожно, вдоль кромки топи, повтыкала их в землю – одну за другой, так, чтобы образовалась преграда: коль нечисть вздумает сбежать или напасть, защита не выпустит её из болота. На четыре стороны света Евдокия прошептала заговор-оберег и, устроившись под корявым ольховым деревцем, принялась ждать. Стояла глухая тишина. До конца дня никто её не нарушил, никто не появился.

Осенний день короток. Бледное солнце скрылось за деревьями, на землю опустились сумерки. Незаметно подкралась ночная хмарь, заволокла всё вокруг холодным мокрым туманом. И тут ожил лес. Слышались зловещие уханья совы, пугающие шорохи в кустах. Где-то в стороне громко хрустнула ветка. В вязком мраке смешались тревожные звуки. Но сердце Евдокии билось ровно.

Это всё не то, ради чего она здесь. Топь молчала. Ни свечения, ни всплесков. Время тянулось, и знахарка уж было подумала, что прошлой ночью ей всё привиделось.

Но вот болотная гладь пошла рябью. Сначала тихо, словно до неё дотронулся ветер. Затем по центру тёмной воды начало сгущаться нечто. Расплывчатое, будто медленно клубящееся облако. Оно парило над водой, разрасталось. А потом произошло и вовсе странное.

Из середины свечения донёсся тонкий свист. Вначале он был похож на простую мелодию – напев без слов. Но, по мере того как сияние двигалось по поверхности болота, звук крепнул и становился голосом – тем самым, который и привёл Евдокию к болоту.

Знахарка не торопилась, не делала резких движений, боясь спугнуть неведанное нечто. Одними губами прошептала она заговор над слюдяным осколком, плавно, как во сне, поднесла к глазам.

То, что открылось за тонкой пеленой слюды, заставило затаить дыхание.

Над топью стояла – нет, парила – девка. Худенькая, совсем юная, в белой рубахе до пят. Простоволосая. С тёмных, влажных волос стекала вода. Лицо бескровное, но прекрасное, отрешённое, с большими глазами, полными тоски. Ноги её не касались болотной жижи – она скользила над поверхностью. И пела чистым, как поёт весенний ручей, и в то же время тоскливым голосом, выворачивающим душу наизнанку.

Евдокия не отрывала взгляд от дивной картины. Сердце защемило от жалости и тревоги. Девичий взгляд скользил по сторонам, беспокойно, будто кого-то искал. Казалось, она не замечала знахарку.

– Узоры ряски на бледном полотне,

И шёпот ветра в мёртвой тишине.

Здесь только рыбы помнят обо мне,

Мы будем вместе… вечно… там… на дне…

Луна свидетель, как ты клялся мне,

Поверила, наивная, тебе.

В болотной тьме, в холодной глубине,

Мы будем вместе… вечно… там… на дне…

– донёсся тихий припев, и болото откликнулось слабым бульканьем, словно соглашаясь.

Евдокию пробрала дрожь – по спине соскользнула ледяная капля. Знахарка поняла, догадалась: то была неупокоенная душа, застрявшая на перепутье, потому и не приняла ещё облика нечисти. Видать, немного времени прошло с той поры, как убили девку. В такую глухомань сама бы она не забрела – значит, либо пришла с кем-то, либо силком привели. Лицо незнакомое – не горюновская и не вышенская. Если бы у них кто пропал, Евдокия знала бы. Стало быть – из окрестностей.

Знахарка поднялась, приблизилась к краю болота. Девка перестала петь, застыла, направив слепой взгляд в её сторону.

– Не видишь, значит… Сейчас поправим, – пробормотала Евдокия. Поднеся слюду к губам, она зашептала:

– Услышь, что говорят мои уста.

Срываю я с очей твоих болотный морок.

Силуэт девки дрогнул, перетёк ближе к берегу, но взгляд у неё всё ещё был пустой, блуждающий, метался в поисках.

– Услышала, но не видит… – поняла Евдокия. – Ну и на том спасибо.

– Давай, милая, прислушайся и поведай. Как мне тебе помочь, чтоб обрела ты покой да перестала парней топить? Бориску ты прибрала? Дома мать его горюет, места себе не находит… Отдай мне тело парнишки – зачем оно тебе? А взамен я помогу тебе, только подскажи как.

Дух дрогнул, чуть отстранился, поплыл к другому берегу и стал гаснуть.

– Постой! Я помочь хочу!.. – крикнула Евдокия вслед исчезающему свечению. – Вот же, не успела… – тихо выдохнула она, бросив взгляд на восток, где небо едва-едва начинало светлеть. – Немного времечка не хватило…

Она ещё раз глянула туда, куда ускользнул дух, и взгляд её зацепился за небольшой предмет, лежавший там, где раньше она нашла Борискин кушак. Обогнув болотину, знахарка поспешно подняла вещицу.

– Это что за диковина?.. – пробормотала она, вертя в руках предмет, напоминающий распятие. Размером с ладонь, с виду будто шкатулка. – Вроде крест православный… и Христос распятый на нём.

Попыталась открыть,