вашу радость разделить, отче. Я надеялась у вас на нашу загадку разгадку сыскать. А теперь как быть, где искать виновника – ума не приложу.

Ефрем завернул энколпион в светлую тряпицу и сказал:

– Мы записи ведём: кто и когда работал в этих стенах. Может, тебе это поможет найти виновника. Да только вряд ли кто по доброй воле признается, что совершил кражу.

– Тот, кто у вас святыню выкрал, грех куда страшнее свершил… – поморщилась Евдокия.

– Что может быть страшнее кражи из обители?

– Страшнее кражи – лишить человека жизни.

Лицо настоятеля посерело, из глаз пропал блеск.

– Обожди немного, дитя. Я распоряжусь насчёт записей.

Он вышел, прикрыв за собой дверь, и в келье повисла тишина. Евдокия подошла к узкому оконцу, поглядела, как над монастырским двором лениво кружатся листья. Где-то звякали вёдра и стучали топоры. Всё шло своим чередом.

Ефрем вскоре вернулся, сказал деловито:

– Дал указание брату Симеону – поднимет учётные книги, что велись тогда. Нужно немного времени. А пока прошу тебя: отдохни и отобедай. Ты, видно, не первый день без сна и пищи – вон как глаза ввалились.

Евдокия хотела было отказаться, но в животе так громко заурчало, что возражать стало неловко. Она смущённо кивнула:

– Признаю, отче. Сейчас и сухая корка слаще заморских яств показалась бы.

После молитвы Евдокию усадили в трапезной за общий братский стол. Монахи поглядывали на неё робко, но в их глазах она видела благодарность. Обед был постный, но сытный: пареная репа с тмином, грибной супец, ломоть чёрного хлеба да узвар из сухих ягод шиповника.

Евдокия ела неспешно, сдержанно, как и полагалось в святом месте, но сердце признательно отозвалось на тепло и сытность. За столом никто не заговаривал – всё было чинно, строго, и в этой тишине она не чувствовала себя чужой.

Когда они с Ефремом вернулись в келью, на столе уже лежала аккуратная кипа бумаг, перетянутая бечёвкой.

– Вот они, – сказал игумен, расправляя записи. – Вот наши нанятые на лето того года. Сейчас… глянем.

Он разложил листы, прислонился к столу и начал читать вслух, вглядываясь в строчки:

– Из Горюнова: Степан Гаврилов сын, Емельян по прозвищу Кривец, Анисим Бычков.

– Из Вышени: Пётр Савич, Устин Пряхин, Лука Страхов.

– Из Берёзовки двое: Захарий Трофимов и Яков Тюря.

– А вот… из Клиновки один – Демьян по прозвищу Певун. Указан как плотник.

Ефрем поднял глаза на Евдокию:

– Кто-то из этих мог быть связан с тем, что ты поведала?

Евдокия нахмурилась:

– Я сама из Горюнова, да и в Вышени всех знаю. Могу поручиться – не из наших это. Ни один из местных мужиков руку на святыню не поднял бы. Да, может, к девке какой и приставали бы в дурной час… но чтоб из обители украсть? Не могли. А в Вышени и вовсе отец Аввакум строго глядит за паствой. В вере наставляет.

– Аввакум… Достойный глас Божий в Вышени.

– Хорошо знаете батюшку нашего?

– А как же. При нашей обители Аввакум воспитывался. Один из лучших учеников был – Богом избранный.

Ефрем заговорил теплее, с особой задумчивостью:

– Когда младенцем был, лютая хворь по нашим местам прошлась. Двух его братьев горячка забрала. Мать его, Катерина, молилась, отмаливала младшенького. Обет дала перед Господом: «Коли выживет сын – отдам в услужение Богу». Господь услышал. Когда Аввакум немного окреп, Катерина привела его к нам – на воспитание и службу.

Он улыбнулся, вспоминая то время:

– Рос Аввакум смышлёным, светлым. Грамоте научился быстро, псалмы знал наизусть, голос чистый – заслушивались и монахи, и паломники. Я с первых лет душой к нему прикипел, наставлял, берёг. Но знал: не монашеский ему путь уготовлен. Сердце у него – пастырское. Я благословил его на женитьбу. Девушку подобрали кроткую, богобоязненную, из доброго рода – из вашего Горюнова. После направил его в Новгород, к владыке Луке Жидяте. Владыка сперва испытал его в знании и вере, а после рукоположил: сперва в диаконы, а год спустя – в пресвитеры. В Вышени тогда отец Афанасий почил, церковь опустела. Тогда и выбрали – и вервь тамошняя, и я – на одном имени сошлись: Аввакум. Первенца его я крестил, а второго сына Ефремом нарекли. В честь меня, стало быть.

Евдокия не разделила благоговение настоятеля. Коротко улыбнулась и сказала:

– Благодарю за помощь, отче. Пора мне в путь выдвигаться. Значит, лежит моя дорога в Клиновку да Берёзовку.

– Постой, дитя. Ты до сих пор имени своего не назвала, да и как ты с этим всем связана?

Евдокия опасалась этого вопроса, надеялась, что настоятель, обрадованный возвращением святыни, вовсе забудет спросить. Но не забыл. Она длинно выдохнула и без утайки рассказала, что является племянницей попадьи Аввакума, горюновская знахарка, а на болота пошла искать пропавшего парня.

Ефрем, на удивление Евдокии, в лице не изменился. Приподнялся с лавки, перекрестил Евдокию и сказал:

– У всех детей Божиих свой путь. И у тебя, Евдокия, свой. Праведен он али нет – только Господь на Страшном суде решать будет. Но думается мне, что неспроста Он именно твоими руками святыню вернул. Так что, дитя, в этой обители тебе всегда место будет. И в молитве имя твоё поминать буду.

Сердце знахарки вдруг защемило. Хотелось, ой как хотелось спросить о ребёнке – как он тут поживает да и тут ли вообще. Но задавила Евдокия это желание: чего толку сердце терзать – сперва дело нужно до ума довести.

Настоятель Ефрем самолично проводил Евдокию до врат обители, ещё раз напоследок благословил и заверил, что если какая помощь потребуется, то Евдокия всегда может обратиться лично к нему.

Когда врата закрылись за её спиной, солнце перевалило за полдень. Путь знахарки лежал в Клиновку – деревушка располагалась в пяти-шести верстах от монастыря, самая близкая к лесам да болотам. Берёзовка – ближе к Горюнову, да и от болот добрых вёрст двадцать. Сердцем чуяла Евдокия, что разгадка ждёт её в Клиновке. И чутьё не подвело.

Добралась в Клиновку ещё посветлу. Деревня оказалась не маленькой: ещё на подходе, с пригорка, Евдокия разглядела две широкие улицы и насчитала с три десятка дворов. Даже стройка какая-то велась. По улицам бегали и гоняли кур чумазые ребятишки. Дальше по улице гуляла молодёжь. На лавке у приземистой избы Евдокия заприметила двух старушек, подошла к ним.

– Доброго здоровьица!

Старухи подслеповато глянули на знахарку, закивали.

– И тебе не хворать, дочка.

– Не местная, что ли?

– Откель будешь?

– Из Горюнова я, знахарка тамошняя.

Старухи сразу заохали, заулыбались беззубыми ртами:

– Ой, доченька,