Евдокия опустила взгляд. На брёвна под ногами не капали, а лились слёзы.

– Вы знали?

– Аввакум, когда привёз его, всё рассказал. Конечно, я знал. И знал, что когда-нибудь ты придёшь. Но то, как ты переступишь эти врата, для меня стало откровением. Я уже говорил тебе и ещё повторю: Господь для каждого путь подготовил, а как по нему пройти – сам человек решать волен. Твой путь до этого ребёнка был выстлан испытанием: возвращением святыни в обитель, сына – матери, покоя – душе загубленной. Прошла ты своё испытание, смогла доказать, что в силах дать этому ребёнку настоящую любовь и уберечь его от искушений и грехопадений.

Евдокия молчала.

– Знаешь, почему мы нарекли его Лазарем?

Она подняла глаза, покачала головой.

– Имя то особое, редкое. Крестили мы дитя в Лазареву субботу. И нарекли этим именем, потому что наш Лазарь, как и Лазарь из Вифании, был воскрешён из смерти. Только нашего Лазаря воскресила ты, Евдокия. Аввакум рассказал, как долго боролась ты за мальчика, сначала помогала родить, а потом вырвала из рук обезумевших родителей. А ещё на иврите имя произносится как Эльазар – «Бог помог». Выходит, ты рука об руку с Господом боролась за это дитя. Я дозволяю тебе навещать Лазаря, заботиться о нём. Но пойми: и у него есть свой путь, который Господь проложил. Когда отрок подрастёт, мы позволим ему выбирать. Если его душа будет лежать к монашеству, пообещай не препятствовать. Если потянется к тебе – мы отпустим его с тобой. Дай обещание, Евдокия, что не пойдёшь против Господа, не станешь препятствовать выбору Лазаря.

Евдокия подняла глаза к пробившемуся меж туч бездонному небу, где сияли лучи солнца, разгоняя осеннюю хмарь и даря надежду.

– Обещаю…

– Иди с Богом, дитя. Путь твой правильный. – Игумен перекрестил Евдокию и ушёл за ворота.

Знахарка ненадолго остановилась у забора, заглянула в щёлочку, полюбовалась издали на золотистую головку мальчика и пошла домой. Теперь она верила, что настанет время и её надежды сбудутся. Всё вернётся на круги своя.

Домой

Весна в Горюново пришла тишком, не нарушая покоя деревни. Деловито растопила снега и между делом пробудила землю. Над дворами поднимался пар, кружили голову ароматы молодой травы, талой воды и обновления. Земля, полная свежих соков, привычно готовилась давать новую жизнь полям и лугам. Стояла тихая благодать. Земля и небо дарили людям передышку от зимних тягот и надежду на тёплое, спокойное лето.

Евдокия вышла во двор, держа в руках кринку с клюквенным морсом. Взгляд устремился туда, где кипела работа. Посреди двора рос новый дом – настоящие хоромы. Стены, сложенные из толстых, тщательно обтёсанных сосновых брёвен, золотились в лучах утреннего солнца. Высокий подклет сулил прохладу и сухость для знахарских запасов. Над ним – просторная клеть на две горницы. В боковых стенах прорезаны узкие волоковые оконца с деревянными плашками. А в «красной» стене, смотрящей на улицу, – главная гордость – высокое окно, в три бревна. Иван уже вставил в его проём добротную дубовую раму, затянутую бычьим пузырем, чтобы света в избе было вдоволь. Такое окно говорило о достатке хозяев громче всяких слов.

Иван стоял наверху, уверенно орудуя топором. Рядом работал Прохор, по лицу которого блуждала довольная улыбка. Степан и Федот тесали плахи. Вместо соломы или драни Иван крыл дом дорогими, ровными досками, уложенными в два ряда «по курицам и потокам». Кровлю венчал тяжёлый охлупень, прижимавший тёс к вершине крыши. Завершала конёк голова с крутым лбом и резной гривой, над которой теперь работал Иван. Конская морда высокомерно взирала на улицу и придавала дому одновременно ощущение надёжности и движения вперёд.

Евдокия не переставала дивиться мастерству брата. Глядя на растущий с каждым днём дом, она и радовалась, и переживала: не виданы в Горюново такие хоромы, боялась людских пересудов и зависти. За годы, что прожила в старой бабушкиной избе, она привыкла к низкому потолку, осевшей крыше и узким волокам, в которые едва пробивался дневной свет. Новая изба была выше и просторнее, наполнялась солнцем. Это был дом хозяйки, чей род крепко стоит на земле.

Вспомнила, как об одном попросила Ивана:

– Только дверь сделай, чтобы вовнутрь открывалась. А то прошлой зимой снегу много намело, сугробы подпёрли, если б не соседи – так и осталась бы в избе, покуда снег не растаял.

Рассмеялся тогда брат, сказал:

– Да, что ты, Дуня, сладим дверь тебе как надо. И крыльцо высокое поставим. Не засыплет тебя снегом.

Она улыбнулась своим воспоминаниям, поправила платок и вдохнула полной грудью, чувствуя, как вместе с весной в её жизнь приходит что-то новое, доброе и важное, словно обещание счастья, которое непременно исполнится.

– Хлопчики, возьмите-ка, клюква жажду снимает хорошо, и на солнышке не так тяжко будет! – крикнула она работникам.

Иван спустился с высоты, принял кринку, напился сам, затем передал Прохору. Отёр губы рукавом и мягко взял сестру за руку.

– Пойдём, кое-что покажу тебе.

Иван завёл её в новую избу, порог которой она ещё не переступала. Брат до последнего не пускал сюда, надеясь удивить и обрадовать.

Они поднялись на высокое крыльцо, миновали сени и оказались в просторной горнице. Свет струился мягко, играя бликами на свежих бревенчатых стенах. В центре избы возвышалась могучая печь – сердце дома.

Горница пахла свежестью, деревом и новой жизнью. Иван окликнул:

– Смотри-ка.

Евдокия оторвалась от любования печью, обернулась на его голос и прошла в бабий кут. Здесь на лавке уже умостились пузатые горшки и глиняные кринки. Подпирал стену рогатый ухват. За дощатой перегородкой устроились аккуратные полочки.

– Это чтобы ты свои знахарские снадобья не за занавеской прятала и чтобы с порога их видно не было. Пойдём ещё.

Он подвёл сестру к противоположной стене, и там Евдокия увидела ещё одну уютную комнатку.

– Ванечка… – голос её дрогнул, и слёзы благодарности застыли в глазах, – ты и о нём подумал… Милый мой, родной.

Иван обнял сестру за плечи, улыбнулся мягко и тепло:

– А как не подумать? Он же мне названый племянник.

Евдокия поспешно промокнула краем платка слёзы:

– Вань, только не ясно ещё, пойдёт ли он за мной или в монастыре останется. Не насмешим ли мы Господа такими приготовлениями?

Иван крепче прижал её к себе, говоря уверенно и спокойно:

– Я верю, и ты верь – всё будет хорошо. Пойдёт он за тобой. Как не пойти? Ведь он в тебе мать родную видит, любит тебя, тянется к тебе, сама же говорила