как ты ко времени! Наша-то травница Зеленуха почила ещё летом – совсем без помощи тут остались. Иногда черногорские монашики приходят, лечут понемногу, а так бы совсем пропали!

– Помогу вам, бабулечки, только и мне ваша помощь требуется. Не откажете? – ласково сказала знахарка.

– Чем сможем, поможем, дочка.

– Скажите, не пропадали ли в вашей деревне девушки?

Старухи молча переглянулись, закивали:

– Было дело, дочка. Три лета назад девка одна пропала. А может, сбежала… Кто ж её знает.

Евдокия дрогнула. Три лета назад. Тот же год, когда святыню выкрали.

– А что за девка была?

– Есения. Хорошая девка была, богобоязненная. В монастырь хаживала, помогала там. На выданье была.

– А жених у неё был?

– А как же! Был. Тоже видный парень, да ещё и Богом одарённый.

– В чём же? – удивилась Евдокия.

– Голосом одарён. Боженька наградил парнишку – поёт так, да на жалейке играет, что сердце плачет. Да и рукастый. Сын плотника и по стопам отца пошёл.

– А звать вашего золотоголосого как? И где найти его можно?

– Дык, Демьяном кличут. Демьян Певун.

– А ещё Краснобородый, – поддакнула вторая старушка. – Вон, вдоль по улочке пойдёшь – крайний дом, у которого молодёжь топчется. Он вечерами на жалейке играет, да песни поёт.

Евдокия поблагодарила старушек и пообещала скоренько вернуться, дабы старушечьи болячки полечить. С каждым шагом приближаясь к нужному дому, Евдокия всё громче и отчётливее слышала заливистый смех девок да одобрительные возгласы парней вперемешку с мелодией дудочки-жалейки. И вдруг красивый, бархатный голос затянул песню:

– Стоял я молча, глядя тебе вслед,

В душе остался навсегда твой свет.

Прощальный взмах руки в вечерней мгле

Запечатлел я образ твой в том дне.

Последний раз в глаза твои взглянул,

И мир вокруг как будто бы заснул.

Осталась память о тебе во мне —

Запечатлел я образ твой в том дне…

Евдокия замерла… Перестала дышать. Вспомнилось тоскливое пение на болоте:

Мы будем вместе… вечно… там… на дне…

Знахарка прошла сквозь толпу и увидела его. На лавке сидел Певун – высокий, складный парень, уже не юнец, наверное, возраста Ивана. Евдокия поняла, откуда и второе прозвище – Краснобородый: лицо парня обрамляла рыжая окладистая бородища. Заприметив Евдокию, он заулыбался и пригласил:

– Здравствуй, матушка! Проходи, присаживайся, коли послушать пришла!

– Здравствуй, Демьян. Хорошо поёшь. Да только по иному делу я пришла. Разговор у меня к тебе серьёзный, – она обернулась к притихшим парням и девкам. – Давайте, ребятки, по домам. Закончилось представление.

Молодёжь зашепталась, загомонила, но перечить незнакомой тётке не стала – начали неспешно расходиться, кто куда.

Демьян, опешив от такого напора, подскочил с лавки:

– Чего это ты тут, тётка, раскомандовалась? Мешаем мы тебе, что ли? Да и кто ты такая, не знаю я тебя!

Евдокия посмотрела на него исподлобья, заговорила низким голосом:

– А ну сядь. А то так скручу – мало не покажется.

Демьян хмыкнул и попёр на знахарку:

– Ну, мамаша, совсем из ума выжила. А ну иди отсель! – он попытался вытолкать незнакомую наглую тётку со двора.

Евдокия зашептала:

– Жилы – верёвками скрутитесь, ноги – в камень обратитесь…

Демьян замер, выпучив глаза, из руки выпала жалейка, подкатилась к ногам знахарки. Евдокия пнула её в сторону, подошла к Демьяну вплотную, схватила за рукав и потянула вглубь двора, за избу – с глаз долой. Сама не ожидала от себя такого. Никогда прежде не применяла заговоров против людей, даже когда Савелий её в лесу истязал, сдержалась, пожалела. А тут – нахлынуло будто…

Притихшего и присмиревшего Демьяна Евдокия затолкала в хлев, толкнула в грудь – тот, не в силах противиться заговору, плюхнулся задом в сено, продолжая таращить на знахарку непонимающий, испуганный взгляд.

Сердце Евдокии стучало ровно. Гнев постепенно схлынул. Она уселась на колоду напротив, обвела его холодным взглядом и спокойно заговорила:

– Поведай-ка мне, Демьяшка… куда девалась твоя невеста, Есения?

Парень замычал, продолжая лупать серыми глазами, в которых плескался страх, паника и непонимание.

– Сейчас заговоришь. Но если соврёшь – скручу сильнее. Понял меня?

Демьян молча кивнул, дрогнув всем телом. Евдокия взяла в руку пучок соломы.

– Говори. Зачем девку убил? – спросила она.

– Не убивал я… честно, Богом клянусь…

Евдокия принялась скручивать пучок двумя руками. Демьяна тут же повело, как от удара хлыстом: вскинулась вверх рыжая борода, тело скрутило так, что зубы заскрежетали, пальцы выгнулись в обратную сторону. Он застонал, из глаз брызнули слёзы.

– Предупреждала же. Соврёшь – хуже будет. – Голос её был твёрд и тяжёл, как булат. – Правду говори. Пошто девку замучил?

– Сама она виновата!.. Сама!.. – захрипел Демьян, отдышавшись после приступа боли.

Евдокия ждала. Он всхлипнул и начал:

– Она от меня убегала… Да с тропы свернула. Когда я нагнал – уже в болотине тонула. Я… я не успел вытянуть…

Евдокия снова закрутила соломенный пучок. Певуна скрючило новой волной боли. Он скорчился, страшно захрипел, из носа брызнула кровь, двумя ручейками алой юшки заливая рыжую бороду.

– Врёшь! – сурово бросила Евдокия. – Чего бы ей от тебя убегать, если не страшилась?! Если не ведала, что замыслил ты зло коварное?

Демьян, сбитый с дыхания, выдохнул жалобно:

– Она… она вернуть хотела…

– Что?

– Крест…

– Который ты умыкнул из обители, когда на плотницкие работы был нанят?!

Он кивнул.

– Зачем?

– Я… свадьбу хотел пышную справить. Не как у всех. Чтобы все завидовали. Но монахи мало заплатили, и тогда решил я крест выкрасть, у них этим добром весь храм увешен. Одним больше, одним меньше. Думал, продам его на торжище, да сыграем свадьбу. А Есения, дурёха, всё испортила. В тот вечер мы гуляли за деревней, на нашем месте. Я обрадовать её хотел – рассказал, как есть. А она, как крест увидела, вырвала его у меня из рук, да и побежала в лес, прочь от меня. Через чащу. Я за ней. Кричал, молил: остановись. Она всё равно бежала… Не ведала, дурная, что мне будет, если монахи о краже узнают.

– И?..

– Нагнал я её у болот. Схватил. Хотел крест вырвать… а она его в трясину зашвырнула. Я взбесился… и – вслед за крестом… толкнул её…

Он всхлипнул, хлюпнул окровавленным носом и замолчал. В хлеву стало так тихо, что слышно было, как скребётся мышь под настилом.

Евдокия смотрела на изверга ненавидящим взглядом. Гнев вновь поднимался, подступал к горлу, но она удержалась. Не ей суд вершить. Она отбросила изломанную солому в сторону.

– У тебя, Демьяшка,