На холстине тускло поблёскивал квадратный кусок слюды величиной с ладонь. Евдокия взглянула на Граниславу:

– Откуда?..

– Аввакум передал.

– Да как же это? Он ведь…

– Послушай, Евдокия, – тихо перебила попадья. – Не серчай на него, он не со зла. Перед Богом он ответ держит, должен наставлять, в вере укреплять, к Отцу Небесному приводить, а ты… У тебя иной путь.

– Граня, ты тоже считаешь, что помощь моя людям не с Божьего благословения идёт?

– Никак иначе, родная, никак иначе, – тепло улыбнулась попадья. – Конечно, от Бога. И батюшка это знает. Просто тяжело ему между долгом и сердцем разрываться. Так-то он, Аввакум, добрый и мягкий. Ты ведь знаешь, когда меня за него замуж выдавали, крестили и имя при крещении дали – София. Но я противилась, не отзывалась на него, только на родное откликалась. Аввакум уступил, хоть и не положено это было. Назвали Софией, а он пожалел, согласился на Граниславу. Так и зовёт теперь.

Евдокия обратила взгляд к лесу:

– Бежать мне надо, Гранюшка, Бориску выручать.

– Ступай, родная, делай своё дело. А на него не держи зла: сердце его светлее и добрее, чем слова.

Они обнялись напоследок, Гранислава перекрестила знахарку, и пошагала обратно в село.

* * *

Завершив обряд задабривания хозяина, Евдокия углубилась в лес. Блёклое солнце стояло над верхушками деревьев. Утренний снег растаял. До рудных болот – чуть меньше двадцати вёрст. Знахарка шагала быстро: если не мешкать, к вечеру будет на месте – промедление могло стоить парнишке жизни.

Евдокия поглядывала по сторонам, прислушивалась к далёким шорохам, время от времени выкрикивала Бориску по имени: вдруг заплутал? С кем не бывает… А может, осерчал на него Шугарь или и вправду болотница глаз положила на пригожего юнца.

Полдень прогорел как лучина. Тусклое солнце садилось всё ниже. Если не поспешить, ночь настигнет в пути, придётся по топям рыскать в кромешной тьме.

Знахарка вышла на утоптанную тропу. Видно было: по ней и возвращалась артель. Свернула на след и ускорила шаг. Солнце скрылось, на лес опустилась серая хмарь, похолодало.

Под ногами всё чаще чавкало – значит, болота уже близко. Евдокия сбавила шаг, чтобы с разбегу не угодить в трясину, и внимательно огляделась. Широкая тропа сошла на нет и превратилась в узенькую, едва различимую тропку среди болотных кочек.

Тропинка вывела к болотине. Над поверхностью торчали бугры, поросшие мхом и чахлой осокой, а между ними зияли провалы – лужи с водой, подёрнутой ржавой плёнкой, похожей на кровь. Среди валежника и коряг поблёскивали бурые глиняные комья, по краям топи навалены пласты изрытой земли. Всё вокруг напоминало ристалище, где сражались на смерть.

Поодаль, на возвышенности, чернели остатки лагеря: собранные из брёвен и веток шалаши и обугленные круги кострищ.

Евдокия обрадовалась, что мужики шалаши не разобрали – ночевать под открытым небом не придётся. Кстати пришлись и остатки хвороста – на костерок хватит. Она развела огонь у входа в шалаш, устроилась напротив и прислушалась к лесным шорохам.

Вершины чахлых сосен поскрипывали, тёрлись одна о другую. Ржавая хвоя дрожала под редкими порывами ветра. На хилых осинках трепыхались остатки бурой листвы. В болоте булькало: древняя трясина спала и посапывала, вдыхая и выдыхая воздух. Жёлтый, как тусклое пламя свечи, огонёк болотного газа вспыхивал и сразу гас, оставляя ощутимый запах серы и гнили.

В опавшей листве кто-то шебуршал – не то мышь, не то ёж. Кричала ночная птица. Лес жил потаённой жизнью. Глядя на пляску костра, Евдокия подумала: а вдруг, пока она тут сидит, дожидаясь рассвета, Бориска уже дома – спит себе в тёплой избе и в ус не дует.

Оно бы и к лучшему… Только вот ноги жалко – свои, не чужие. Хотела уж было размотать онучи, просушить у огня, как вдруг откуда-то из-за деревьев донёсся зыбкий, едва уловимый голос. Евдокия превратилась в слух, затаила дыхание. Определив направление, поспешно натянула лапти. Из сумы достала промасленную тряпку, обмотала ей палку, сунула в костёр.

– Так-то лучшей будет, – сказала сама себе и шагнула в кромешную тьму меж деревьев, освещая путь факелом.

Евдокия ступала осторожно, стараясь не угодить в трясину. Рудное болото осталось позади, но здесь, в самой глубине леса, хватало с лихвой и других топей. Днём и то не всегда различишь – кажется, полянка с травой, а шагнёшь – затянет по самую маковку. Сейчас стояла тьма, хоть глаз выколи. Свет от факела едва её разгонял, выхватывая ближайшие стволы деревьев да спутанные кусты.

Голос продолжал звучать впереди – теперь отчётливее. Девичий, жалобный, он пробирал до самого сердца, манил к себе, тревожил. Евдокия замерла, вслушалась. Меж деревьев до неё долетали обрывки тоскливого напева:

– Мы будем вместе… вечно… там… на дне…

Вслед за пением послышались глухие всплески и неясное, булькающее бормотание, будто говорили под водой.

Евдокия сделала ещё шаг и остановилась. Лоб прорезала глубокая морщина – она задумалась, какая же нечисть решила побаловаться, да ещё и поёт так сладко, складно. С болотницей знахарке встречаться уже доводилось, но та не разговаривала, хрипела страшно и булькала, пропуская воздух через жабры. Нет, тут кто-то другой.

Русалка? Эти любят заманивать путников мелодичным голоском, да смазливыми личиками. Хотя и это предположение развеялось, когда Евдокия вышла к очередному болоту. Не живут русалки в грязной тухлой воде, обитают они у ручьёв, речушек, в чистых водах да там, где ивы растут. Навка? Нет, и на неё не похоже: не певуньи навки, больше мороком балуют.

Знахарка огляделась, насколько позволяло пламя факела. Ни души. Только тусклое, бесформенное свечение медленно плыло над трясиной.

Евдокия воткнула факел в замшелую кочку и зашептала:

– Ветром вейся, тьма, истончись!

Лунным светом, туман, растворись!

Водою чёрной, навь, обернись!

Сорвитесь, завесы, прогоняя покой —

Что скрыто от яви – явись предо мной!

Бледное свечение пошло рябью по воздуху. На миг рябь замерла, дрогнула и плавно двинулась дальше. Евдокия, не моргая, следила за едва видимым движением. Рябое свечение доплыло до берега и растаяло в темноте. В лесную чащу стала вползать предрассветная хмарь, укутывая болото низким стелющимся туманом. Все звуки разом стихли, точно лес затаил дыхание, притих под тяжёлым одеялом. Факел погас.

Евдокия спохватилась, вынула из сумы свёрток со слюдяным осколком и тихо зашептала:

– Глаз не видит – ты узри,

Истину мне подари.

Она поднесла слюду к глазам и медленно повела взглядом по болоту. Ничего и никого не было видно –