class="p1">– С чем пожаловал, Никодим? – спросила Евдокия, вытирая ладони о передник.

– Дык эта… Беда у меня, помощь твоя треба, матушка. – Мужик снял шапку, обнажив плешивую макушку.

– Ну-у-у Никодим, чего молодишься-то? Волосья у тебя от старости повылазили, тут я тебе не пособлю, даже за козу.

– Да тьфу ты, Господи! – Никодим смутился и снова нахлобучил шапку. – Не по этому делу пришёл. Коровку упустил. Давеча стадо на новое место повёл, к вечеру всех воротил, а Зорька, Нечайкиных корова, затерялась. Искал, кликал, словно в воду канула.

– Ты чего ж? Забыл, как грамотки Шугарю писать? Сколько лет уж пастушествуешь?

Никодим опустил плечи.

– Сам знаю, виноват. Глаза видеть хужей стали, память слабеет, слова нужные напрочь забываю… Старость, мать её. Помоги, матушка, сыщи Зорюшку. А я тебе, – пастух кивнул на козу, мирно щиплющую траву, – Марфушку свою отдам.

Евдокия согласилась, не раздумывая. После Великого поста и Пасхи Никодим первым пришёл к ней с просьбой. Пора, значит, возвращаться к обычному делу: людям помогать, зверьё разыскивать, а то и впрямь про знахарку в деревне позабудут.

– Обожди, – сказала она и ушла в избу. Вернулась со склянкой да мешочком. – Вот, держи. Это для глаз – протирай, примочки делай. А в мешочке трава для памяти: заваривай и пей почаще. А коровку я отыщу, не кручинься.

Никодим благодарно поклонился и вышел со двора, а Евдокия повернулась к козе:

– Ну что, Марфушка, выходит, будем теперь с тобой жить-поживать…

Коза задорно повела глазами, коротко мекнула.

Сзади послышались шаги. Евдокия, не оборачиваясь, спросила:

– Что, уже позабыл, что заваривать, а что прикладывать?

– Здравствуй, Евдокия, – отозвался родной голос.

Она повернулась – и увидела Ивана. В ясных глазах брата стояла тихая грусть. Евдокия бросилась к нему, прижалась к широкой груди. Иван обнял осторожно, будто боялся смять.

– Чего ж так долго не шёл? Я уж думала, совсем забыл сестру.

Он крепче прижал её и смущённо шепнул у самого уха:

– Неразлучны два цыплёнка…

Евдокия улыбнулась, нехотя отстранилась:

– Пусти ужо, а то задавишь. Глянь какой медведь – косая сажень в плечах, богатырь! Жениться тебе пора, милый братец. Мужик видный, а всё в холостяках ходишь.

Иван усмехнулся:

– Я бы женился. Да не на ком. В деревне все либо замужние уже, либо малые ещё.

– А в Вышени? Там же невест полно.

– Пока душа не лежит…

– Ну как знаешь. Ты-то по делу аль попроведать?

– Попроведать, конечно. Или ты уходишь куда?

Марфушка подлезла Евдокии под руку, подставив рогатую башку. Знахарка улыбнулась, поглаживая охочую до ласки красавицу.

– Никодим приходил: коровку потерял, сыскать надобно.

– Так я с тобой пойду. Когда ещё свидимся? Посевная на носу, а там всё лето в заботах.

– Я буду рада твоей компании, милый братец.

* * *

Апрель старательно пригревал истосковавшуюся по теплу землю, оправдывая своё второе название – цветень. Весело отражали солнышко жёлтые первоцветы, покачивались на ветру лохматые колокольчики сон-травы, источали сладкий аромат синие медуницы. Над ранними цветами с жужжанием трудились пчёлы.

Иван шагал первым, протаптывал для Евдокии тропку к лесу в свежей траве. Лес только начинал зеленеть: некоторые деревья ещё стояли голыми, другие потихоньку наряжались в свежие листочки, которые вытягивало солнышко из пахучих почек.

– Постой, Вань, мне кое-чего сделать надобно, а после дальше пойдём.

Иван кивнул. Евдокия вынула из сумки тряпицу, развернула: внутри лежал кусок хлеба. Положила его у подножья дерева и зашептала:

– Шугарь-батюшка, с миром мы пришли, пусти нас погостить в доме твоём. Ни ломать, ни брать ничего не станем, только пропажу свою сыщем да тот же час уйдём.

Знахарка помолчала, вслушалась в шорох ветра в едва зазеленевших кронах и кивнула брату: мол, можно идти дальше.

Лес звенел птичьими переливами, где-то журчал невидимый ручей, на ветке берёзы дремала сонная белка.

– Слышь, Дуняша, а чего с мальцом стало? – вдруг спросил Иван.

Евдокия поморщилась, остановилась:

– Аввакум его в монастырь увёз, а дальше я не знаю… – В глазах знахарки блеснули накатившие слёзы.

– Прости, родная, я… – Иван обнял её. – Прости, что не сдержал слово, надёжу дал да подвёл. Может, ещё можно что-то изменить?..

– Не можно, милый братец. Куда ни поверни – кто-то да пострадает. Пошла бы я поперёк слова Аввакума – отлучил бы, из деревни погнал, да и ребёнка отнял бы, всё одно. А если бы и отбила, куда мне с малым бежать? Нет у меня ничего, окромя нашей деревни да обета, что Аглае дала… хранить и оберегать наше Горюново. Не принадлежу я себе, Вань.

– Знаю…

– Время нужно, а нам его не дали. Со временем забылось бы, поутихло, да уж поздно. Воспитают мальца монахи, будет Богу служить – может, так и лучше.

– Даже наши матушка с батей думают, что ребёнок этот – дьявольское отродье, – нерешительно произнёс Иван.

– А ты? – Евдокия посмотрела брату в глаза.

– Ну что ты, Дуня! Я тебе верю: не стала бы ты зло покрывать и людям вредить.

– Мало нашей с тобой веры оказалось. Даже если бы вся наша семья на подмогу встала, против всей деревни не попрёшь. Вам с Дашуткой тут ещё жить, семьи создавать, детей растить. Негоже вам с целой деревней ссориться.

– Эх, время-времечко. Через пару годков уже все вовсе позабудут, что было.

– Твоя правда, но судьбу не обманешь. Пойдём, нам до заката управиться надобно.

Углубились в чащу ещё на полверсты, и вдруг Иван жестом остановил Евдокию.

– Слыхала?

Евдокия прислушалась. И впрямь, откуда-то доносились еле различимые крики.

– Да то, поди, сохатый самку зазывает – апрель же, Ваня. Щепка на щепку лезет.

– Не похож сей крик на сохатого, Дуняша. Да и гон у лосей по осени бывает. Я-то в животине разумею, промыслом живу.

– Ну, пойдём поглядим. Может, то Зорька в болотину угодила?

– Тяжко будет коровку из трясины тянуть, – сморщился Иван.

– Тю! С твоими ручищами вынесешь, да ещё до деревни донесёшь.

Они посмеялись и пошли туда, откуда доносился зов. Чем ближе, тем отчётливей различались крики – в них уже проступали слова.

– Так это не зверь вовсе, баба орёт! – сказал Иван и рванул вперёд, не щадя кафтана, цепляясь полами за кусты.

Евдокия поспешила за ним. Ещё издали она распознала тяжёлый рык – медвежий. Вышли на небольшой пятачок среди болотины.

– Стой, Ваня! – окликнула тревожно.

Но брат и сам замер, окидывая полянку взглядом. Евдокия выглянула из-за его могучих плеч и увидела здоровенную бурую медведицу, которая топталась возле двух мохнатых, замшелых валёжин, яростно била лапой, пытаясь просунуть её в щель между ними. Из-под брёвен доносился жалобный девичий крик.

– Так,