class="p1">– До поста Великого тебе сроку, знахарка. Ни днём более! Ежели к сроку не подоспеешь – отвезу младенца в сиротский двор при Черногорском монастыре.

Евдокия коротко кивнула, спасибо, мол, и на этом. Когда Аввакум скрылся на телеге за поворотом, она тяжело осела на ступеньки и уронила голову на руки.

* * *

Евдокия медленно ходила по горнице, покачивая на руках младенца. В тёплом свете очага его личико казалось ещё нежнее, а крошечные пальчики цеплялись за край её рукава. Она тихо, почти шёпотом напевала колыбельную:

Задумали бросить ребёнка безродного.

Но стал для меня роднее ты родного.

Знают домашний, лесной и овинный,

Что малый ребёнок ни в чём неповинный.

Не отдам никому сиротиночку,

Милую детку, кровиночку.

Ты родился намедни в Покров.

И навеки молю: будь здоров.

Божья матерь тебя сберегает,

Живи лучше тех, кто горя не знает.

Пусть сны тебя снятся о поле широком,

О солнце, сияющем в небе высоком.

Свободным расти, словно сокол в полёте.

Дороже тебя нет для названной тёти.

Сыном тебя называю,

На Господа нашего уповаю,

Что будешь со мной навсегда.

Твои охраняю года.

Твой сон буду оберегать.

Я твоя названная мать.

Её голос звучал ласково, малыш, смотрел на неё внимательно и ловил каждое слово. Его глазки были не по-детски серьёзными, глубокими, будто он уже многое понимал о жизни.

Евдокия замолчала. Его личико, странное и прекрасное, трогало её душу. Ребёнок смотрел на неё так мудро, так осмысленно, что она впервые за долгие годы почувствовала себя понятой и принятой, по-настоящему нужной этому крохотному существу. Необыкновенная теплота разлилась в её груди.

– Дитятко моё непростое… – шепнула она. Малыш поднял ручку, коснулся её щеки, и в этом лёгком касании было столько доверия, что грудь наполнилась тёплым счастьем. Она коснулась губами его лба.

– Сыночек… мой.

Огонь в печи потрескивал ровно. За окном подвывал ветер, и лютовала стужа. А в сердце Евдокии поселилась благостная тишина. Лишь на самом дне памяти скреблась бабкина фраза: «Знахарка не может быть счастлива». Евдокия слабо улыбнулась:

– А мы будем, правда? – обратилась к тёплому кулёчку на руках. – Будем.

Малыш задёргал ножками и заулыбался.

Наутро наведалась Дашутка.

– Здравствуй, сестрица! – сказала она. – Вот корытце тебе дед Клим передал для ребёнка, – сам из дерева выстругал.

– Вот спасибо и деду, и тебе, Дашутка. А я как раз баню истопила. Собираюсь купать малого. Кстати корытечко будет!

– Ой, как хорошо! Можно я тебе помогу?

Дашутка напросилась в помощницы, Евдокия не смогла отказать любимой сестрёнке. Да и соскучилась по ней.

Она задобрила баенника, опрыскала углы душистыми травами. Поставила корытце на полок. Налила тёплой воды, положила кусок хлеба.

– Чтоб при хлебе был, рос крепким и здоровым!

Младенец распрямился, расслабился тельцем, плескал ручками по воде и агукал. Дашутка была в восторге, она ласково протирала тряпочкой ручки, ножки, животик малыша, ополаскивала чистой водой.

– А как его зовут? – спросила она.

– Пока никак, – с грустью ответила Евдокия. – Вот повезём крестить, отец Аввакум имя даст.

– Да как же человеку без имени жить?

– Да так и живём.

– А когда крестить будете?

– Не знаю пока. Отец крёстный надобен. Но желающих нет, ответственности боятся. А сроку мне на поиски до весны.

– А Ивану ты предлагала? – воскликнула Дашутка.

– Нет, да и не успела я с ним повидаться, вся в заботах о малом.

– Он хотел к тебе зайти перед выходом на промысел. – Дашутка поджала губы. – Да отец отговорил, мол, не до него тебе сейчас, в сыночки-матери заигралась.

Евдокия вздохнула и устало улыбнулась, кутая младенца в чистые пелёнки.

Дашутка ушла, а Евдокия, встревоженная разговором с сестрой, долго смотрела на ребёнка. Любовалась его милым личиком, светлыми глазками, маленьким носиком. Она хотела, очень хотела оставить его себе. Размечталась, как будут ходить с сыном собирать травы, как будет учить его разговаривать с Шугарём, Глубарём и другими духами, научит обращаться с баенником, овинником, суседками.

– Дитятко моё непростое, – прошептала она, – дорогое, золотое.

Укладывая спать, положила под матрасик ржаной колосок от сглазу. Хоть и сестра любимая на мальчика смотрела, но всё же…

* * *

В доме знахарки за месяц побывала вся деревня. Мужики и бабы приходили вправлять грыжи, лечить трясовицу, детские крикливцы, гуньбу и даже жижку – прыщи на губах. Евдокия понимала, что люди приходили под пустячным предлогом, лишь бы своими глазами увидеть необычного младенца и разглядеть в нём черты заезжих скоморохов. Горюновцы сгорали от любопытства, каким диковинным чудищем обернулся скомороший плод – семя целой ватаги лицедеев.

Евдокия ребёнка берегла: прятала его зыбку за занавеской, не позволяла глазеть ни любопытным кумушкам, ни их не менее любопытным мужьям.

Исключение знахарка сделала лишь для кормилицы. Бледная и худосочная Акулина после родов оправилась, налилась телесами и здоровьем. Молока у неё было много, хватало дочке и ещё оставалось. Акулина сама вызвалась кормить ребёнка. Говорила, что делает это из благодарности к знахарке, которая так заботливо вела её всю тяжёлую беременность и помогла благополучно разрешиться. Акулина оказалась не только благодарной, но и вполне приличной бабой. Сор из избы не выносила – никому о ребёнке не рассказывала.

Зато те кумушки, любопытство которых не было удовлетворено, сочиняли и разносили по деревне разные небылицы. Одни болтали, что младенец как две капли воды похож на красивого чернявого скомороха, а может, на второго, того, что с ножом в боку. Другие говорили, что глаза у мальчика точь-в-точь коровьи, а ножки-ручки коротенькие, как у того карлика. Третьи врали, что ребёнок – чистый уродец, чурка гладкая, вовсе рук и ног не имеющая. А Шептуха, говорили они, обожает бесовское дитя, лелеет его, холит, пуще родного. За заботой о выродке совсем деревню забросила, наплевала на нужды и хворобы людские.

В заботах о ребёнке незаметно пролетели зимние гуляния. Всё реже стучали люди в дверь знахарки. Сначала Евдокия радовалась этому: не приходят – значит, здоровы, не болеют. Но всё холоднее и суровее стали взгляды односельчан. Любопытство сменилось настороженностью и пересудами. В сердцах людей угнездился страх, и никакие слова не могли убедить их, что ребёнок обычный, ничем не отмеченный злой судьбой, что ему нужна всего лишь забота и любовь, как всякому младенцу. Всё чаще Евдокия стала слышать за спиной шепотки:

– Толку-то крестить бесёнка…

– Ох, принесёт это исчадие нам всем беду…

– Только