под опеку монахам. Там и окрестят, и воспитают. Не хуже других будет человек. Ничего. Вырастет. Монахи пропасть не дадут, наставят в вере. Ты же не сможешь этого сделать, знахарка. Да и в вере, как мне видится, ты не особо сильна, – уколол Аввакум напоследок.

Евдокия смотрела на плачущего младенца в его руках и в надрывном, жалобном плаче ей чудился призыв: «Мамочка… Мамочка, не отдавай меня…» Перед глазами вспыхнул страшный образ горящей избы, крики, хаос, и слова Аглаи громом ударили в памяти: «Без знахарки такие деревни за пару лун нечисть подчистую вычищает… Не может знахарка быть счастливой…»

Аввакум оглянулся в поисках чего-нибудь тёплого, во что можно завернуть младенца поверх лёгкой пелёнки. На глаза попалось разноцветное лоскутное одеяло. Он завернул в него орущего малыша и направился к выходу.

Силы покинули Евдокию. Она осела у порога, склонив голову, задыхаясь от собственного плача. Аввакум переступил через неё, вышел в темноту, и плач младенца отдалялся вместе с ним, становясь всё тише.

Евдокия попыталась приподняться, хотела броситься вслед, догнать, попытаться отбить, но из тела будто все кости разом вырвали. Она легла на пол, свернувшись и обхватив дрожащие плечи, покачиваясь, взвыла:

– Все ласточки спят… и касатки спят… куницы спят… и лисицы спят, моему сыночку спать велят.

Плач окончательно стих, в избе повисла гробовая тишина, а в сердце Евдокии разверзлась огромная дыра размером с весь этот несправедливый мир…

На круги своя

Святую четыредесятницу Евдокия провела в одиночестве. Затворила дверь на засов: никого не хотела видеть, никого к себе не пускала. Не ела, не пила. Не топила печь. Бродила по дому в забытьи. Будто что-то искала и не находила. Дом был пуст. Вместе с младенцем Аввакум вырвал из него сердце.

Малыш являлся в бредовых снах. Звал её тоненьким жалобным голосом: «Ма… ма… мамочка…» Она вскакивала, кидалась на зов и падала без чувств у пустой зыбки.

Тишина стояла густая, вязкая. Нетопленная изба начала загнивать изнутри. По углам зацвела плесень, тяжёлый дух запустения начал перебивать ароматы сушёных трав.

В углу за печью тихо страдал Кутник. Он не мог принять перемены: вместо привычного жара от печи исходил уличный холод. Не было скоромных лакомств: ни мёда тебе, ни кусочка пирога, ни молока в блюдце. Не было даже постных угощений: ни горстки орехов, ни плошки с квашеной капустой. Но сильнее всего угнетал Кутника потерянный вид хозяйки: молодая девка, а довела себя… Выглядит хуже старухи, бродит тенью в поисках того, чего нет.

В одну из ночей он влез к ней под бок, прикрылся краем детской пелёнки, которую она сжимала в руках. Прикинулся младенцем в надежде, что хозяйка обрадуется, и всё станет как прежде. Евдокия очнулась на полу, сжимая в руках ребёнка, завёрнутого в тряпицу. Она замерла. Перестала дышать. А потом… лишь пуще прежнего разрыдалась, отбросила от себя чурочку и заругала Кутника.

Разобиделся дух-хозяин: хотел помочь Евдокии, а она вон что вытворяет: ревёт, ругает, поленом бросается. Осерчал Кутник. Не прощал такого обращения. Начал проявлять характер: ночами скидывал с полок горшки с запасами да склянки с настоями, скрипел половицами, обрывал верёвки с сушёными травами.

А Евдокия не могла пошевелиться. Лежала колодой. Пустота в голове, пустота в сердце. Впервые пришла мысль: бросить всё. Уйти. Исчезнуть. Пусть подохнет вся деревня, а за ним и село. Пусть нечисть напрочь вырежет всех. Пусть тати лесные разорят и пожгут дотла. Пусть вода большая смоет это проклятое место с её бездушными людишками.

В дверь постучали. Евдокия не открыла. Проворная худенькая сестрица влезла в волок. В руках – веточка вербы да узел с гостинцами, в глазах – слёзы.

Евдокия не встала с постели, отвернулась к стене, сказала слабым голосом:

– Уходи…

– Иван на поправку идёт… – Голос Дашутки дрожал. – Сказал, если сможешь простить, то прости. Сам прийти не решился. Стыдно ему. Слово не сдержал.

Евдокия сдавленно прошептала:

– Нет в том его вины. Уходи…

– Завтра Лазарева суббота. Мама тебе орехов да изюму прислала, блинов гречневых да киселя овсяного. В пост это можно. А ты, я смотрю, вообще ничего не ешь. Ох, пропадёшь, Дуня!

Дашутка положила узелок на стол, оглядела избу, которая выглядела так, словно на неё совершили набег тати, и решительно начала прибираться. Затопила печь. Намыла полы, вынесла побитые горшки, вернула на полки, что уцелело. К вечеру управилась. Евдокия так и не повернулась к сестре, лежала, уткнувшись в стену.

Потоптавшись в нерешительности, Дашутка тяжело вздохнула и тихонько ушла.

Евдокия села. А может, ещё не всё потеряно, может, батюшка так проучить хочет? Может, ребёночек у него сейчас, и если смириться, прийти, упасть в ноги, вымолить прощение, показать, что стала ближе к богу, покаяться, причаститься, то вернёт сыночка?

Захотелось пить. Она подошла к столу. Заглянула в кринку, которую Дашутка наполнила свежей водой. Отшатнулась – не узнала себя, увидела в отражении мертвеца. Глаза почернели, как два колодезных провала, щёки ввалились. Нет, такой страшной и неживой Аввакум ребёнка не отдаст. Что же делать?

– Бабушка, ну хоть ты мне помоги, подскажи, что мне делать? – вскрикнула Евдокия в отчаянье.

В ожидании ответа она прислушивалась, обводила взглядом горницу. Тишина отозвалась тихим поскрипыванием за бабушкиным сундуком.

Евдокия бросилась к нему, открыла. Сундук хранил прошлое Аглаи. В лицо пахнуло знакомыми с детства запахами. Бабушкины вещи, платки, клубки шерсти. На самом дне лежали свитки. Пожухлая береста с полустёртыми знаками, куски телячьей кожи, выжженные древними письменами.

Сидя за столом и вперив немигающий взгляд в пламя лучины, Евдокия вспомнила давний разговор с Аглаей.

Так же, как и теперь, горницу освещала лучина, в печи прогорали угольки, за окнами завывал ветер. Евдокия сидела на лавке, завёрнутая в тёплое лоскутное одеяло.

– Бабушка, а откуда у тебя все эти древние письмена, свитки, которые ты хранишь в сундуке? – спросила она.

Аглая долго молчала, глядя на танцующие тени на стенах. Наконец заговорила:

– Ох, давняя эта история. Когда-то, Дуня, меня и звали иначе.

– Как? – удивилась Евдокия.

– Родилась я далеко отсюда, в крохотном селении среди древних дремучих лесов, где люди ещё почитали старых богов, слушали волхвов и говорили с лесными духами. В тех краях деревья были старше людей, и только они да травы помнили прошлое. Звали меня Милада. С детства я знала, какая трава снимет боль, какая принесёт сон, могла понять, о чём шепчет ветер и кричит птица. Люди уважали мой дар, ходили с просьбами и вопросами, ждали помощи и совета. Однажды