– Гнать надо и знахарку, и бесёнка!

Сердце Евдокии разрывалось. Она разочаровывалась, теряла веру в людей, не находя поддержки в тех, кого лечила, на кого положила свою молодость, свою жизнь. Права была Аглая. Надёжа ещё не покинула Евдокию окончательно, но едва теплилась: сроки уже поджимали. Близилась масленица, а там и Великий пост.

Евдокия передала мальчика кормилице.

– Совсем бы пропали без тебя!

Акулина потупилась.

– В последний раз к вам пришла, матушка! – сказала она. – Не велят мне родители к тебе ходить, на плохого ребёнка молоко своё тратить.

– Да разве ж он плохой?! – воскликнула Евдокия. – Глянь, какой ангелочек! Улыбается тебе, признал кормилицу.

– Так-то оно так. Дак ведь и муж мой против, ругается, не пущает к тебе. Своему дитя, дочке, мол, не хватает. Я бы, конечно, с радостью. Привыкла к мальчику. Но супротив мужа идти не могу. Осерчает, прибьёт совсем, дочка сиротой останется.

– Что ли, он бьёт тебя? – испугалась Евдокия.

– Бывает. Поколачивает. Только люди говорят: бьёт – значит, любит.

– Да уж. С этим не поспоришь, произнесла знахарка с горькой усмешкой.

Попросив Акулину приглядеть за малым, Евдокия в отчаянии прибежала к родителям.

– Теперь и кормилица нам отказала, – пожаловалась она матери. – Придётся коровьим молоком кормить.

Варвара молча процедила молоко, протянула кринку, вздохнула.

– На что он тебе, Дуня? Отдай дитя отцу Аввакуму. Он позаботится о нём лучше.

– У тебя совсем другая дорога, дочь, – поддакнул отец.

Не найдя поддержки у родителей, Евдокия с тяжёлым сердцем спускалась с крыльца. Во дворе возился Иван, сортировал шкуры, напевая что-то себе под нос. Евдокия обрадовалась, она не знала, что брат уже вернулся с промысла.

– Братец дорогой!

– Здравствуй, сестрица! – Иван приобнял Евдокию.

За месяцы в тайге брат заметно осунулся. Зарос бородой.

– Ты когда вернулся?

– Да утром ещё.

– Похудел-то как… – Евдокия погладила заросшую щёку Ивана. – Горячий какой, не заболел?

– Да бог с тобой, устал только. Расскажи лучше, как тут дела, как деревенька наша поживает?

– Да так, – отмахнулась Евдокия.

– Чего нос повесила, сестрица, признавайся, чего случилось?

Евдокия рассказала брату, что было в его отсутствие, как душой прикипела к мальчонке, но без крещения Аввакум оставить его не позволит. Да и срок уже подошёл, а крёстного она не нашла.

– Так возьми меня, Дуняша! Стану крёстным ему, помогу с воспитанием!

– Братик, милый братик! – На глазах Евдокии показались слёзы.

– А чего? Сил нет смотреть, как ты страдаешь! Сердце заходится.

– Не могу тебя втягивать в это, брат. Вся деревня против. И на тебя коситься будут. – Евдокия попробовала отговорить Ивана.

– Да брось, родная! Я для тебя хоть что сделаю, ты же знаешь. Неразлучны два цыплёнка: братец Ваня и сестрёнка! – напомнил он детскую присказку. – Что мне людские пересуды сделают?

Евдокия обняла брата, обрадовалась. Договорились ехать в храм на завтра.

Утром, еще не успели пропеть петухи, в избу ворвалась Дашутка.

– Иван тяжело заболел, горячий лежит, никого не узнаёт, бредит.

Что за напасть!

– Посиди, Даша, с малышом, а я Ивана посмотрю, определю хворь, вернусь – травок тебе дам, обскажу, как лечить.

Иван горел, заходился кашлем. Евдокия сразу определила грудную хворь. Оно и понятно. Брат зиму провёл в тайге, похудел, вот хвороба и нашла лазейку в молодое, сильное тело. Евдокия перебрала разные травы, перепробовала все настои, какие знала. Брату легче не становилось.

Для многих в деревне это стало знаменем свыше:

– Вот тебе и знак! Захотел стать крёстным бесовскому выродку – и Бог тут же поразил Ивана!

Мать и отец тревожились за сына. Хоть прямо и не говорили, но по их напряжённым лицам Евдокия понимала, что и они видят в его болезни знак.

Уже смеркалось, когда Евдокия услышала звон колокольцев. Сердце тревожно ухнуло. Малыш мирно посапывал в зыбке, не ведая тревог, что уже сгущались над ним.

Евдокия, не набросив на плечи даже шали, выскользнула на крыльцо и углядела сани, запряжённые двойкой гнедых. В санях, как изваяние, сидел отец Аввакум. Знахарка остановилась перед дверью в избу, заслоняя собой вход.

Аввакум приблизился, возвышаясь над ней, лицо его было суровым, взгляд непреклонным.

– Пора, знахарка, – глухо произнёс он. – Должон я отвезти ребёнка в монастырь. Игумен уже ожидает. Мальчика окрестят и воспитают при монастыре.

Евдокию била мелкая дрожь то ли от холода, то ли от сильного волнения. Голос её дрогнул, когда она твёрдо сказала:

– Не отдам…

Аввакум вспыхнул гневом, брови его сурово поползли вверх:

– Да как ты смеешь слову Божиему поперёк вставать! Я же тебе срок дал! Аль не было у нас того разговора? Чего ты удумала? Али ты не понимаешь, какой гнев людской на тебя обрушится, если мальчонку здесь оставить? Все от него отказались! Иван слёг, люди говорят, Божия кара то. Неужто не ведаешь, какая опасность ему грозит? Да и тебя, знахарка, не пощадят! – он указал рукой на стену избы. – Завтра с огнём и вилами на тебя пойдут, дура! Кто тебя защитит?

С этими словами он легко оттолкнул Евдокию и вошёл в избу.

Знахарка ворвалась вслед за батюшкой, словно коршун, бросилась к зыбке, к которой уже направился Аввакум.

– Стой, батюшка, стой, прошу тебя! Неужели ты ничего сделать не можешь? Неужели не родня я тебе? Помоги, батюшка, ради жены своей помоги мне! Не могу я отдать его, родненький он мне стал, сыночек мой…

Не сдержавшись, Евдокия упала в ноги священнику, зарыдав навзрыд. Младенец в зыбке заворочался, тихонько захныкал, чувствуя её отчаяние.

Аввакум вырвал полы рясы из её рук и сказал твёрдо:

– Встань, знахарка. Не могу я супротив Господа пойти. Все мы перед Ним равны, и никакие родственные узы промыслу Божьему не указ.

Он наклонился, осторожно поднял младенца, завёрнутого в лёгкую пелёнку. Почувствовав опасность, ребёнок расплакался жалобно и надрывно.

Евдокия вскочила, встала в дверном проёме, раскинув руки:

– Не пущу! Не отдам!

Аввакум строго посмотрел ей в глаза и произнёс ледяным голосом:

– Отлучу, знахарка, и погоню из деревни, если будешь препятствовать. Подумай, чем ты жертвуешь ради этого ребёнка? Что дашь ты ему, будучи изгнанной? Евдокия, не доводи до греха. Сейчас твои помыслы нечисты, сейчас ты не о дитятке заботишься, а о собственных чувствах. Среди Божьих людей он будет в безопасности, у него будет и кров, и еда. А что с тобой? Ты же не глупая, ты понимаешь всё.

– Не могу, батюшка! Сердцем к нему прикипела. Помру без него! – рыдала Евдокия.

Голос Аввакума смягчился.

– Пойми ты, нехристю в приходе быть не полагается, а посему надобно отдать его