занималась обычными своими делами – разговаривала с духами, лечила людей. Запасов на зиму знахарка наготовила с лихвой. Изба была увешана пучками сухих трав, в углу за занавеской полки ломились от разных склянок с настоями и порошками, глиняные горшочки с барсучьим и гусиным жиром, мазями на корнях лопуха, живицы, пчелином воске, берёзовом дёгте, берестяные туески с горкой были набиты кореньями, а на верёвочных связках сушились грибы.

Евдокия похвалила саму себя за запасливость, но тут же подумала, что в прошлом году запасов было не меньше – и всё равно с трудом дотянула до нового сезона.

В дверь тихонько поскреблись. Евдокия удивилась нерешительности пришельца.

– Войдите.

Дверь скрипнула, и на пороге показалась худосочная баба с измождённым лицом – жена Тимофея Косорылого, Авдотья.

– Здрава будь, матушка.

– И тебе не хворать, Авдотья. С чем пожаловала?

– Это… Там коровка наша захворала… – баба многозначительно подмигнула. – Посмотрела бы ты, матушка.

Евдокия нахмурилась. Какая такая коровка? Не было никаких коров у Косорылых. И тут же догадалась – речь шла об Ульяне. Значит, начались роды.

– Давно захворала?

– Да вот… Как только, так сразу к тебе пришла.

Евдокия кивнула, схватила с полки нужные склянки и мешочки, уложила в знахарскую сумку. Вместе с Авдотьей они пошли к дому окольными путями – таясь от людей, чтоб не прознали, не смогли сглазить или изурочить таинство рождения нового человека.

Крики Ульянки Евдокия услышала ещё на подходе к избе. На крыльцо выскочил перепуганный Гришка и заметался по двору в поисках неизвестно чего.

– Ну чего ты носишься как оголтелый? Иди, баню протопи, – скомандовала Евдокия.

Проводив Гришку взглядом, она вошла в дом. Авдотья семенила следом. Ульяна стояла на коленях, надрывно кричала и охала, судорожно вцепившись в край лавки руками.

– Авдотья, принеси-ка посудину с водой! – скомандовала знахарка Улькиной свекрови, а саму родиху подхватила под руки и аккуратно уложила на лавку.

– Так, голубушка, иди-ка сюда. Ну, тише, тише… Чего ты так голосишь? Рано ещё орать. Дыши глубоко. Вот так. – Евдокия показала, как размеренно надо вдыхать и выдыхать.

Ульяна, тараща ошалелые глаза, начала с трудом повторять за ней.

Авдотья вернулась, расплёскивая воду. Знахарка тщательно вымыла руки, вытерла насухо, задрала подол Улькиной рубахи и осмотрелась.

– Надобно нам в баньку идти, – сказала она, опуская рубаху и помогая молодке подняться.

В бане знахарка обрызгала стены и полки травяными отварами, над входом подвесила пучок полыни, чтобы отогнать злое. Баннику и обдерихе положила подношения и прочла заговор с прошением. На камни лила настои, чтобы смягчить воздух и насытить его полезными парами. Время от времени обкуривала помещение травами и повторяла заговоры.

Ульяна стонала, металась с полки на пол, хваталась за живот, изнемогая от боли. Знахарка расплела роженице косы, развязала все узлы на рубахе, затем перекинула через потолочную балку кушак и велела ей держаться за него во время потуг. Ребёнок никак не хотел выходить. Евдокия не отступала ни на шаг. В тусклом свете лучины и клубах пара искажённое болью лицо Ульянки выглядело страшно.

На вторые сутки Ульяна почти не кричала – только тихо стонала, лицо её побледнело до синевы. Авдотья и Евдокия по очереди держали её под руки, меняли мокрые тряпки, поили горячими настоями. Евдокия натирала огромный живот тёплым жиром с воском, разминала его, осторожно перекатывала по животу нагретую скалку – как учила её бабушка Аглая. Вздыхающей и без конца молящейся Авдотье велела идти в дом, открыть все сундуки, затворы, окна и двери – дабы помочь раскрытию утробы, но больше для того, чтобы свекровь не мешала под ногами и не причитала под руку.

К третьему дню все были измождены. Ульяна бредила, тело её обмякло. Евдокия ощупала живот – ребёнок стоял высоко. Сердце знахарки испуганно ёкнуло: не родит Улька самостоятельно, задавит младенца. И сама не выживет. Мучительные долгие роды не могли быть случайностью. Знахарка понимала, что молодка расплачивается своими страданиями за какой-то страшный тяжёлый грех. Но не может же Господь так мучить роженицу лишь за то, что согрешили они с Гришкой – полюбились до свадьбы?

Знахарка понимала, что тянуть далее – значит обречь на погибель родиху и плод, сама она уже не справится. Всё, чему её обучила Аглая, она испробовала. Но знахари не всесильны, тем паче перед наказанием Божиим, а это, по всей видимости, было именно оно.

Авдотья подала голос, воспользовавшись замешательством Евдокии:

– Может, энта… Пусть с лавки спрыгнет пару разов? Мне помогло, когда Гришку рожала.

Евдокия посмотрела на старуху насмешливо.

– Чему помогло? Стрясти младенчику все мозги помогло? Оно и видно, – беззлобно пробормотала она.

Авдотья ойкнула и отвела взгляд. Евдокия выпрямилась и строго велела:

– Беги. Засылай Гришку в Вышень. Пусть скачет к отцу Аввакуму. Скажет, чтоб немедля начал молебен и открыл царские врата. Пусть молится за мать и дитя.

Авдотья побледнела, кивнула и кинулась прочь.

Евдокия осталась в бане, присела рядом с Ульяной, сжала её холодную, обессилевшую руку.

– Держись, голубушка. Только не отпускай жизнь, слышишь?

Улька смотрела на знахарку измученным взглядом и шептала:

– Вытащи его из меня, матушка, прошу, вытащи его…

– Не могу, голубушка. Если силком тянуть буду, ребёночку наврежу.

– Так и навреди… Я его всё равно потом сама в печку суну или в реке утоплю.

Евдокия отпрянула, застыла от ужаса. В такие слова не хотелось верить. Бредит родиха от боли, от бессилия, страха.

– Матушка, прошу… Не хочу я на свет Божий бесово отродье принести. Избавь меня от мучений, матушка…

– Что ты такое говоришь, Ульяна? Гришка чем провинился перед тобой? Любит он тебя, дуру, а ты его дитя жизни лишить хочешь!

По щекам роженицы покатились слёзы:

– Не его это ребёнок…

В баню вошла Авдотья. Евдокия спросила старуху:

– Отправила?

– Да, Евдокиюшка, умчался в путь.

– Сходи в дом, принеси ещё чистых тряпок.

Авдотья послушно кивнула и затворила за собой дверь.

Ульяна сжала руку знахарки, взмолилась беспомощно:

– Не его это ребёнок, матушка, и не знает он о том, и никто не знает, окромя батьки моего.

По спине Евдокии пробежали гадкие мурашки, словно градин за шиворот насыпали.

– Неужто… это он тебя… батька твой?

– Нет, матушка…

К горлу знахарки подкатывал ком, она понимала, случилось с девкой что-то ужасное, несправедливое, за что она и расплачивается теперь, но что именно – понять никак не могла.

– Помнишь, зимой, во время зимних гуляний, в село наше скоморохи наехали? Которые меня в круг вытолкали, как овцу свадебную?

Знахарка кивнула.

– Так вроде наши-то парни отбили тебя, я же сама тебя до