бледная, почти серая. Глубоко запавшие открытые глаза – пустые и безучастные, белая рубаха пропиталась алой кровью. Евдокия склонилась над Ульянкой, поднесла ладонь к её носу и рту.

– Дышит, живая… Гришка! – крикнула Евдокия. – Тащи чистую воду и тряпки, быстро!

Она тщательно осмотрела Ульяну и поняла, в чём дело. Глубоко вздохнув, прошептала:

– Глупая ты, Улька, чего наделала…

В избу вбежал Гришка с ведром воды. Евдокия строго указала ему на дверь:

– Поставь воду и выйди вон, жди снаружи. Не мешай.

Гришка попятился и затворил дверь. Евдокия быстро намочила тряпки в ледяной колодезной воде и приложила к животу Ульяны. Оторвав несколько лоскутов, перетянула её бёдра, приложив руки к животу, зашептала заговор:

– Стоит во поле дуб,

Под дубом река быстрая,

В реке той вода текучая.

Как та вода замерзает,

Так и кровь в теле Ульяны

Утихает, замирает,

С тела белого не истекает,

В землю сырую не утекает.

Стань, кровь, за запором,

За тремя замками,

За словом моим крепким,

За делом моим лепким.

Ключ в воде,

Замок в земле,

А слово на мне.

Да будет так.

Под ладонями Евдокия почувствовала едва ощутимые толчки.

– Жив, касатик… – выдохнула Евдокия и улыбнулась.

Ульяна лежала неподвижно, молчала, словно мёртвая, глаза её смотрели в одну точку без всякого выражения.

Наконец кровотечение удалось остановить. Евдокия с облегчением вздохнула, напоила Ульяну отваром из пастушьей сумки. Осторожно заговорила:

– Расскажешь, отчего удумала от дитя избавиться? Неужто не знаешь, что грех то смертный? Не знаешь, что наводишь беду на Горюново и Вышень заодно? И селу, и деревне теперь грозит град и нескончаемые дожди. Урожая не будет, на корню всё погниёт. Не знаешь разве, что горюновцы могут тебя камнями закидать, чтобы отвести несчастья?

Ульяна не ответила и, не глядя на Евдокию, отвернулась к стене.

Знахарка вышла во двор, где нервно топтался Гришка. Евдокия строго спросила:

– Рассказывай, чего приключилось?

– Не могу знать, матушка. Я, как её увидел такую, сразу к тебе побёг.

– Небось руки распускаешь, вот жена и решила, того…

– Бог с тобой, матушка! Что ты такое говоришь! Никогда я на Ульянку руки не поднимал, люблю её пуще жизни самой!

Евдокия пристально смотрела в Гришкины глаза и видела: он хоть и выдумщик знатный, да и с головой не в ладах, но сейчас не врал. Ни при чём тут был Гришка. Но тогда становилось еще непонятнее, отчего молодка удумала от ребёночка избавиться, зная, что и сама может дух испустить.

– Следи за ней беспрестанно, ни на минуту одну не оставляй. Вот мешочки с травами, заваривай по моим указаниям и пои её понемногу. Завтра приду проведать.

Гришка молча кивал, с благодарностью принимал травы и прижимал их к груди.

Евдокию не покидали мысли об Ульяне и её поступке. Хоть кровотечение удалось остановить, но душевная рана её, похоже, была куда глубже. Молчание, безучастность, взгляд в одну точку – всё это не давало покоя знахарке.

Навязчивым шершнем жужжало в голове воспоминание об отце Ульяны. О том самом мужике, что приходил к знахарке с просьбой помочь вытравить ребёнка у своей жены. Тогда это показалось странным. А теперь… Теперь всё выглядело ещё более непонятным. Может быть, узнав, что дочка согрешила с женихом до свадьбы, он решился на страшный шаг, чтобы избежать позора перед сельчанами? Да только убийство ребёнка – грех куда страшнее, чем то, что молодые полюбились до венца. Нет, не то…

А разговоры, которые Евдокия ненароком услышала на свадебке, о том, что Тимофейка Косорылый – должник Ульянкиного отца? Что-то тут не клеилось. Евдокия упускала что-то важное, какую-то ниточку, за которую стоило потянуть – и размотается весь клубок.

Может, Гришка снасилил Ульку? Может, она и вовсе замуж за него не хотела? А выдали, чтобы прикрыть грешок, замести следы. Нет, и снова не то… Не похож Гришка на насильника – безобидный выдумщик, не замечали за ним ничего злого. Странно всё это! Ой, как странно.

На следующий день, как и обещала, Евдокия пришла проведать Ульяну. Молодка выглядела чуть лучше, чем накануне – в щёки начал возвращаться румянец, а вот глаза оставались по-прежнему пустыми. Евдокия присела на край лавки рядом с ней:

– Здравствуй, голубушка. Рассказывать о том, на что ты решилась и почему, я тебя заставить не могу, но хочу, чтобы ты меня послушала.

Ульяна никак не отреагировала и продолжала смотреть в окно.

– Вижу я, что случилось что-то страшное. Такое, что тебе кажется наказанием пуще смерти. Исправить это я не могу, никто не сможет. Но если захочешь рассказать – я тебя выслушаю. И унесу твою тайну в могилу. Послушай меня, девонька: ребёночек, что у тебя под сердцем, не виноват в грехах людских. Невинный он, чистый. Ты должна его беречь.

Ульяна медленно повернулась к Евдокии. Из её глаз покатились крупные слёзы, рот скривился.

– Бесово семя во мне… – сквозь зубы, зло процедила она.

Слова Ульяны прозвучали как бред, но взгляд был осмысленным. Евдокия почувствовала, как по спине прошёлся холод. Она не стала больше мучить молодку расспросами. Тихо достала мешочки с травами, оставила на полке у изголовья, напомнила, как и что заваривать, и ушла в молчании, переполненная тревожными мыслями.

Продолжая тревожиться за Ульяну и её нерождённое дитя, на рассвете следующего дня Евдокия решила наведаться в Вышень к отцу Аввакуму, заодно проведать тётку и двоюродных братьев.

Жизнь в селе протекала более шумно, чем в деревне, можно сказать, бурлила. Количество дворов уже перевалило за сотню и останавливаться явно не собиралось. На въезде в село Евдокия заприметила: мужики тесали брёвна, возводили стены новых изб. Пели петухи, мычали коровы, блеяли козы, которых хозяйки провожали на выпас. Несмотря на рань, стучали топоры, звенели детские голоса.

Церковь стояла особняком, на пригорке, и красовалась тремя новенькими луковками куполов, из которых росли нарядные резные кресты. Подле неё, в нескольких саженях, примостилась аккуратная поповня – скромное жилище настоятеля из тёсаного бруса. Рядом – небольшой огородик и хлев, из которого доносилось монотонное протяжное мычание.

Из поповни вышла попадья с деревянным подойником и заспешила к хлеву.

– Иду, Зорюшка, иду, кормилица.

– Бог в помощь, – крикнула Евдокия, которую тётка сначала не заметила.

– Ой, Евдокиюшка, ты тут как?

– Да вот, заглянула проведать вас, да и по личному вопросу мне надо – к отцу Аввакуму.

– Случилось чего?

– Да так, ничего непоправимого, но уточнить надо бы.

Попадья