захолонуло сердце: это же та самая девка, Ульяна, которую зимой вытолкали в круг на потеху скоморохи, разыгрывая сценку сватовства!

Среди гостей знахарка узнала мужичка, того самого, что приходил к ней из Вышени за снадобьем для жены, которая не хотела более рожать. Она уже было и думать забыла о нём и его бабе, грозившей на себя руки наложить, коль не принесёт лекарство. А тут вот он, стоит при параде: помытый, причёсанный, в чистой одёже. Только всё так же бегают маленькие глазки, уклоняются от взгляда Евдокии. Рядом с ним – жена, розовощёкая крутобокая баба, ни разу не беременная по виду.

Позже выяснилось, что это и были отец и мать невесты. Мысли знахарки окончательно спутались, и всё стало ещё более странным и непонятным. Между тем Гришка принял невесту и её родителей в свою кибитку, в телеги без верха уселись другие гости, и все поехали на венчание.

Гости высыпали на поляну перед строившимся храмом и бестолково толпились, не зная, куда идти. А Евдокия подошла к Аввакуму.

– Бог в помощь, батюшка.

– Здравствуй, Евдокия. Как там моя попадья, не разродилась ещё?

– Со дня на день, батюшка. Вы уже избу поставили?

– С Божьей помощью, да не без подмоги горюновцев. Славные люди, честные, работали от зари до зари, даже мальцов с собой приводили, всеми силами помогали.

Евдокия улыбнулась, одобрительно качнув головой.

– Передаю в ваши руки молодых, а мне пора возвращаться. Как только матушка Гранислава разродится, зашлём к вам человека с известием.

– Хорошо, Евдокия, береги тебя Бог. – Отец Аввакум перекрестил знахарку и приступил к обряду.

Вопреки опасениям Евдокии, венчание молодых прошло без происшествий. Чтобы избежать бескрестия, Аввакум велел двум дюжим молодцам поставить деревянный крест с бывшей крыши на землю перед недостроенным новым срубом. Так и держали, пока шло таинство.

Евдокия задержалась ещё немного. Толпа глазела на молодых, невеста прятала лицо, счастливый Гришка лыбился во весь рот и раздавал подарки. Девушки-подружки ломали каравай и одаривали хлебом гостей. Кроме того, что венчание происходило не в церкви, а на площадке перед недостроенным зданием, не произошло ничего необыкновенного.

Свадьба переместилась на улицу. Накрытые столы стояли напротив дома невесты. Пир обещался быть весёлым. Но и здесь гости шептались не больше обычного, лишь изредка знахарка улавливала смешки, мол, Гришке-то повезло, какую славную девку урвать сумел недотёпа. А ещё Евдокия ненароком услышала разговор двух изрядно поддатых мужиков о том, что Тимофейка Косорылый крепко задолжал Степану Фенюку, отцу невесты. И должок тот появился у Тимофея из-за любви к игре в кости.

Евдокия пыталась сложить всё в своей голове, но пока всё, что она знала, в картинку никак не складывалось и не становилось ясным.

* * *

Ночью Евдокию разбудил громкий стук в дверь. Едва открыла, как брат Иван выдохнул с порога:

– Гранислава рожает!

Евдокия наспех оделась и поспешила к родительскому дому. Баня была наготове. Варвара нагрела воды, приготовила чистые тряпки. Спросила, нужна ли её помощь. Евдокия обняла мать и отправила домой.

– Сама справлюсь. Иди, отдыхай, мама.

Знахарка пошепталась с баенником, задобрила старого духа пирогами, заручилась его поддержкой.

Эти роды у тётушки были вторые. Первенца четыре года назад тоже принимала Евдокия. Данилка появился быстро, без осложнений, Евдокии казалось, что и второго ребёнка Гранислава родит без труда. Но на этот раз процесс затянулся, младенец никак не хотел выходить из утробы, и Евдокия уже начала опасаться, что измученная попадья задушит малыша.

К счастью, на рассвете, когда уже вовсю горланили петухи, ребёнок всё же родился – мальчик оказался рыжим, как солнышко. В кого он такой уродился, одному Богу было известно: отец Аввакум был темноволосым, да и Гранислава имела тёмно-русые волосы. Евдокия многозначительно переглядывалась с Варварой. Обе понимали, что в селе теперь начнут шептать всякое. Но знахарка знала и другое – детки нередко перерождаются, и цвет волос, как и глаз, может со временем измениться. Сама попадья никакого значения цвету волос сына не придала. Измученная родами, она лишь блаженно улыбалась – радовалась хорошему исходу – и вскоре уснула.

Евдокия выполнила всё, что полагалось, и попросила Ивана седлать коня.

– Скажи отцу Аввакуму, что сын родился здоровеньким, и попадье ничто не угрожает. О том, что ребёнок рыжий, не упоминай. Сами разберутся, нечего воду зря мутить.

* * *

Начало лета для Евдокии было временем, когда она отдыхала душой. Вставала ещё до рассвета, уходила на луга и в подлески собирать молодые травы. Бабушка Аглая всегда учила её: «Вершки собирай в начале лета, корешки – осенью». После заполошного трудного мая Евдокия наслаждалась спокойствием и уединением, вдыхала ароматы луговых цветов, наполняла сумки и корзины травами.

Вот чистотел большой – без него не обойтись при струпьях и язвах, прижигает он раны хорошо. А тут пастушья сумка – кровотечения останавливает, особенно женские. Манжетку обыкновенную она всегда собирала много – укрепляет здоровье женщин и помогает при родах. Крапива двудомная тоже была частой гостьей в корзинке – и кровь чистит, и силу восстанавливает после тяжёлых хворей. Подорожник – верный помощник при ранах и порезах, листья его прекрасно вытягивают гной, лечат жижку и закожники.

Не обходила Евдокия стороной и ромашку пахучую, с её помощью желудок лечила, да и успокаивала она хорошо. Тимьян ползучий, богородская трава, – для лёгких полезен, от студеницы и удушья. Иван-чай собирала для крепкого сна и душевного спокойствия. Зверобой-дырявник всегда был в её запасах – помогал от множества недугов: от слабости нервной до болезней печени.

Вокруг липы гудел рой, тёмным облаком вились пчёлы. Не подступиться, того гляди, ужалят. Евдокия заговорила ласково:

– Простите, милые, не всё оберу и вам оставлю. Всем хватит. И ты прости, липа, матушка! Позволь взять немного от твоих щедрот, кормилица! Пчёлкам-труженицам дай сладости для мёда, мне липового цвета дай, чтоб детишек лечить от нутреца и подрожья.

Набрав трав, сколько могла унести, Евдокия возвращалась домой, радуясь тому, как много полезного удалось собрать в этот день.

Не успела знахарка переступить порог избы, как услышала знакомый голос, зовущий её тревожно и громко:

– Матушка! Евдокиюшка, выходи скорее!

Она поспешно вышла во двор. Взмокший от быстрого бега, задыхающийся, стоял Гришка Косорылый. На бледном лице широкие от страха глаза.

– Что случилось? – спросила Евдокия.

– Ульяна… Жена моя… Кровя у ней пошли, сильно течёт, – торопливо заговорил он. – Срочно иди, помоги, матушка, не дай бог, помрёт!

Евдокия подхватила знахарскую сумку и поспешила за Гришкой, чувствуя, как сердце стучит от нехорошего предчувствия.

Ульяна лежала на лавке