не болят и живут они до глубокой старости, а некоторые и вовсе по веку?

– Так ведь Бог им помогает!

– Бог, не Бог, а помогает им строгость поста да отказ от всего запретного. Особенно от браги, – улыбнулась Евдокия.

Дед хитро покосился на внучку:

– А как же винишко на причастие? Кровь Христова. Думаешь, они там совсем не пьют?

Разговор прервали крики с улицы:

– Хозяин! Клим, ты где? Беда у нас, выходи скорее!

Тяжёлые шаги гулко протопали по крыльцу, кто-то, не церемонясь, забарабанил в дверь.

– Да заходи ты ужо, чего ломишься-то! – крикнул дед, приподнимаясь с лавки.

Дверь распахнулась, в избу ворвался красный запыхавшийся мужик. Евдокия узнала Тимофейку Косорылого – вечно заполошного, взбудораженного по пустякам мужика.

– Беда, беда! – задыхаясь, выпалил он с порога, опираясь на колени руками. – Там мой оболтус, сынок, Гришка прибежал, перепуганный насмерть…

– Да что стряслось-то, Тимофей, говори толком! – перебил его дед Клим, сурово нахмурив брови.

– Да Гришка мой с ребятами к реке пошли поглядеть, как лёд трогается, – затараторил Тимофейка. – А там, говорит, река вздыбилась, словно лошадь норовистая, сперва сверху льда вода шла, а потом и льдины начало ломать…

– Значит, лёд пошёл? – Дед почесал затылок. – Рановато нонече…

– Ага. Да не просто лёд, вода большая, вместе с льдинами брёвна и доски несёт… Ну, ребята-то сразу обратно, к реке, а я к тебе. Беда это, как бы нас теперь не начало топить…

Евдокия спросила:

– А сынку-то твоему, Тимофей, часом не привиделось? Может, опять чего напутал? Помнится, на полном серьёзе уверял, что в лесу дерево поёт церковные псалмы. Просто ветер выл в дупле старого вяза, а Гришке померещилось богослужение. Может, теперь тоже помстилось?

Тимофей недовольно засопел, покраснел ещё больше, но упрямо замотал головой:

– Да не привиделось, не помстилось! Не один же Гришка там был, с ним и другие ребята всё видели!

– Пойдём-ка поглядим.

Дед Клим кряхтя поднялся с лавки, накинул рубаху. Евдокия помогла ему надеть зипун, подала сапоги. Сняла с гвоздя свиту, накинула платок на голову и последовала за дедом.

От реки шёл гул. Мутная вода с треском ломала льдины, нагромождала их друг на друга, подталкивала брёвнами, ударяла в крутой берег, обрушивая комки глины. В воронках на стремнине водоворотом крутила доски, какие-то бочки и другие предметы обихода.

На берегу столпились люди. К деду и сестре подошёл Иван.

– Брёвна да доски – лес не новый. Видать, где-то избы река раскатала, – сказал он.

Дед взглянул на Евдокию и негромко сказал:

– Сильное у тебя чутьё, знахарка.

Обходя лужи, поспешали обратно по раскисшей улице в деревню. Под окнами домов ёжились сугробы и лили на дорогу ручьи слёз по рано ушедшей зиме.

Навстречу шли люди. Двигались торопливо, кто с телегами, нагруженными скарбом, кто с мешками на закорках.

– Ба! Дык это вышенцы! – воскликнул Трофим.

Евдокия выделила среди толпы человека в чёрном облачении, узнала: настоятель Вышенской церкви, отец Аввакум. Рядом с ним, тяжело и неуклюже переступая по грязи, брела попадья, держа за руку мальчонку лет четырёх. Все трое выглядели растерянными и уставшими, как и другие вышенцы.

– Вот оно что, – сказал дед Клим и решительно двинулся навстречу.

Тимофей подскочил, хлопнул себя по лбу и, вместо того чтобы пойти рядом, кинулся обратно по деревне, размахивая руками.

– Беда, люди! Беда! Потоп идёт, спасайтесь! Вода с реки валом прёт! – кричал он.

Евдокия покачала головой: понятно теперь, в кого сынок такой уродился. Папаша-то тоже умом не блещет.

Поправив сумку на плече, она двинулась следом за дедом, навстречу людям из Вышени.

Отец Аввакум, тяжело ступая по грязи, подошёл к деду Климу. Глаза батюшки глядели тревожно, доброе лицо выглядело измождённым и бледным.

– Клим, прости, что вот так… – голос Аввакума был усталым и виноватым одновременно. – Прими нас с семьёй, прошу.

Клим кивнул и уверенно взял попа под руку.

– Да что уж, конечно, батюшка, пойдём скорее в дом, там обсудим. Что стряслось-то?

– В доме всё, в доме… – тихо ответил поп, избегая смотреть в глаза.

Евдокия поздоровалась с попадьёй, которая приходилась ей родной тёткой, пошла рядом, оглядываясь по сторонам. Горюновцы уже начали выходить навстречу жителям Вышени, брали уставших женщин под руки, помогали мужикам с телегами, разбирали по родне. Раненых да увечных вроде не было.

Клим распахнул дверь и жестом пригласил батюшку внутрь. Там уже бабушка Марьяна хлопотала у стола, расставляя миски. В центре стола на вышитом рушнике лежал свежий каравай. Увидев незваных гостей, Марьяна замерла, растерянно уставилась на попа и попадью с попёнком. Все трое усердно крестились на красный угол. Марьяна испуганно глянула на мужа.

– Климушка, что происходит-то? – выдохнула она и перекрестилась на батюшку.

– Погоди, жена, – мягко остановил её Клим, – рано ещё в обмороки падать. Прими гостей, обедом накорми.

Марьяна быстро пришла в себя, отступила в сторону, освобождая место за столом. Клим жестом указал на лавки:

– Проходи, отче, садись, отдышись.

– Благодарствую, хозяева, но не до трапезы сейчас, – ответил батюшка негромко и с глубоким вздохом уселся за стол.

Попадья села рядом, держа сына за руку.

Наступила короткая, напряжённая пауза. Затем Клим, не выдержав, прямо спросил:

– Так что произошло-то, батюшка? Что за беда такая стряслась, что всем селом в Горюново пошли?

Аввакум долго разглядывал доски выскобленного добела стола, не решаясь начать. Евдокия стояла в стороне, стараясь не привлекать внимания. Она хорошо знала, что священники не слишком жалуют знахарей, считая их пережитками языческих времён. Но сейчас ей было не до обид – слишком многое казалось странным и непонятным. Она внимательно смотрела на батюшку, ждала его слов, чувствуя, что тревога не только не исчезла, а наоборот, усилилась.

Наконец Аввакум поднял голову и, переводя взгляд с Клима на Евдокию, заговорил:

– Беда большая, Клим. Вода пошла страшная. Мы едва-едва успели уйти… – Он вдруг запнулся, задумавшись, и добавил тихо, почти шёпотом: – Вовремя предупреждение получили…

Клим нахмурился.

– Предупреждение? От кого это такое предупреждение-то пришло?

– От монахов. Раньше, ещё за неделю приходили к нам братья из Черногорского монастыря, просили мужиков на помощь, чтоб лёд сломать, не допустить затора. Не ведали мы, что весна так резко ворвётся, что снег таять начнёт так прытко. А монахи, видать, предвидели и нам сказывали. Только наши сельчане рукой махнули. Столько годков, говорят, прожили, кто уж полвека и больше, и ничего такого не бывало.

Евдокия покачала головой, замечая, как дед Клим виновато пожал плечами, глядя на неё. Лицо его выражало немое извинение, словно говорил: «Права ты была, Дунька, а я старый осёл».

Аввакум продолжил устало и тихо: