два коротких шага, потом подняла клюку и неожиданно хрястнула по спине одного из «сватов». Почёсываясь, он прохрипел:

– Не та овца, и эта не та! – его голос потонул в диком хохоте.

– Я те дам, овца! – ругалась старуха, потрясая клюшкой. – Лихоимцы, богоотступники, бесово семя!

«Сваты» затолкали старуху обратно в толпу, а сами продолжали обходить круг, пристально вглядываясь в лица собравшихся на потеху вышенских жителей.

Вдруг из толпы выпихнули девушку. Она испуганно вскрикнула, закрыла лицо руками, попыталась нырнуть за спины парней, но «сваты» крепко держали её за край полушубка.

– А вот эта овца – та, что нам и надо!

С этими словами они подтолкнули девку к чернявому. Он схватил её за плечи, попытался отнять руки от лица.

– Ульяна! – ахнула Евдокия и начала пробираться сквозь толпу, намереваясь вырвать девчонку из бесстыдных рук скомороха, увести от пристального внимания всего села.

Но знахарка стояла слишком далеко от Ульки. А увлечённые зрелищем зеваки плотно ее облепили, не давали пройти. Зато выскочили в круг парни: Иван да Гришка. Растолкали «сватов» и выхватили Ульянку из рук молодца-жеребца. Когда Евдокия оказалась рядом, её сестрица Дашутка уже успокаивала подругу, утирала ей слёзы платочком.

Евдокия обернулась.

Чернявый скоморох качал кудрявой головой и усмехался накрашенным до ушей ртом. Евдокии стало не по себе от пронзительного взгляда чёрных, как уголья, глаз и блеска зубов меж напомаженных губ.

Евдокия и Дашутка увели Ульянку домой. Когда вернулись на площадь, представление уже закончилось. Люди расходились по домам. Некоторые мужики двинулись в шинок – пропустить чарку в честь праздника.

Горюновцы подошли к саням и направились домой. Всю дорогу парни обсуждали произошедшее, Дашутка сидела притихшая. Евдокия тоже молчала. Перед глазами стояла дьявольская ухмылка на разукрашенном лице чернявого скомороха.

Ой как не нравилось ей положение дел! Чувствовала знахарка, что добром всё не кончится.

* * *

Снег валил в перезимье, валил в бокогрей. Деревенская детвора с радостным визгом карабкалась на огромные сугробы-крепости и сражала врагов, кидаясь снежками. Казалось, снегу конца-края не будет: за ночь наметало столько, что Евдокия не могла отворить дверь без посторонней помощи. Толкала из сенцев, ругала прежних хозяев, что не предусмотрели великие снега и сделали дверь открывающейся наружу. Ждала, пока соседские мужики придут, разгребут крыльцо. Спасибо, выручили. А вдруг не захотят в следующий раз вызволить знахарку из снежного плена?

Весна долго терпеть не стала. Она таилась за углом, а дождавшись протальника, резко выпрыгнула из-за леса, налетела стремительным вихрем, пролилась дождями и промочила насквозь снежные перины с одеялами.

Евдокия шла навестить деда Клима с бабушкой Марьяной. На улице было почти пусто, мокро и непривычно тихо. Снег съёжился, посерел, превратился в грязную жижу, которая стояла в лужах во дворах и текла ручьями по деревенским улицам. Вроде и радоваться надо: пережили зиму, дожили до тепла. А на душе было неспокойно.

Изба стариков встретила чистотой: отмытыми полами, застеленными домоткаными половиками. Бабушки дома не было, кормила кур в курятнике. Деда тоже не было видно. Евдокия разделась, повесила промокшую свиту на гвоздик.

От белой печи шло тепло, обнимало плечи. Пахло щами и горячим хлебом.

Евдокия стояла у окна, наблюдая, как мутные ручьи струятся по крышам, срываются вниз и продолжают бег по земле, сливаясь в бурные потоки.

– Чего хмуришься-то, Дунька? – раздался за спиной голос деда Клима. – Весна же. Радоваться надо, а ты, вишь, вздыхаешь, будто осень на дворе.

Евдокия повернулась.

– Радоваться не выходит, дед. Тревожно мне…

Клим смотрел с недоумением, не разделяя внучкиной озабоченности.

– Эт-то ты брось! – Он усмехнулся в седые усы. – Тревоги твои бабьи ни к чему. Весна как весна, каждый год одно и то же. Ничего нового.

– Новое – не новое, а снега столько не помню, – не уступила Евдокия. – Чует сердце, натворит бед эта весна.

– Ай, Дунька, – покачал головой дед. – Поживёшь с моё, так поймёшь: беда приходит не тогда, когда ждёшь, а когда не ждёшь.

– Боюсь я, что нынче речку вода переполнит и затопит поля, а что ещё хужей – до изб доберется.

– Я тут, дай бог, треть века живу, и не было такого, чтоб речка нашу деревню достала. Пошумит и уйдёт, ровно бабья ссора. Крику много, толку мало.

– Треть века-то – тридцать лет будет, дед. А тебе уж за полста давно перевалило, – улыбнулась Евдокия. – Ты за всю жизнь вспомни, бывало ль такое, чтоб снега за одну ночь аж по самую крышу наваливало?

Дед нахмурился, вздохнул.

– Не бывало, – нехотя признал он. – Да ведь это снег, а не вода. Снег – не беда. Растает да в землю уйдёт.

– Растает-то растает, – повторила Евдокия. – А только не растает он в землю, а в речку пойдёт. Ты же помнишь, снега до самого Солноворота не было. Деда Мокия в перезимье хоронили, никак могилку выдолбить не могли: землю проморозило аж на три аршина.

– Похороны Мокия помню, – поддакнул дед, – земля точно каменная была. Два дня яму копали.

– Будет паводок, дед, как пить дать. Не пустит мёрзлая земля воду в нутро, вот и побежит она в реку, переполнит и через край потечёт.

Дед помолчал, задумался.

– А ты, Дунька, не забывай, что наше-то Горюново на холме стоит, – неуверенно сказал он. – А вот Вышень, это да, беда. Оно ж в низине. Если уж кто и нахлебается, так это вышенцы.

Евдокия улыбнулась, но улыбка вышла вымученной:

– Интересно, какой мудрец назвал деревню в низине Вышенью?

– Ну это как раз понятно, Вышень, она же выше по реке стоит. А вот кто назвал нашу деревню Горюновом? – хмыкнул дед, уже веселее. – Наши-то люди – народ весёлый, дружный, хоть и горюновцы. Ишь ты, видать, шутником был тот мудрец.

– Ну, все мы тут шутники…

– Хотя одна беда от весны всё-таки есть, – сказал дед Клим и тяжело опустился на лавку. – Колени ноют да поясницу щемит…

Евдокия вздохнула, подошла к лежащему на животе деду и, достав из своей знахарской сумки баночку с мазью, начала аккуратно растирать его поясницу.

– У кошки боли, у собаки боли, у деда моего заживи, – с улыбкой приговаривала она. – Это не весна виновата, дед, а твои года. Да то, что зимой пьяненьким по морозу шастаешь, да в сугробах засыпаешь.

Дед кряхтел, постанывал от удовольствия и ворчал, изображая возмущение:

– Ох, да не каждый же день я рюмочку пригубляю! Только по праздникам в шинок наведываюсь! Да и засыпал в снегу всего два раза, маненько до дома не дошёл.

Евдокия рассмеялась, втирая мазь, и спросила:

– А знаешь, дед, почему у монахов спины