место, где я тебя нашёл, я раньше не раз проходил. Не было тебя там.

– Сокрыл меня нечистый, – процедила Евдокия сквозь зубы. – Водил тебя кругами.

Разговор прервали крики с улицы, гневные, захлёбывающиеся, полные боли. Кто-то выкрикивал проклятья, кто-то рыдал, и сквозь весь этот шум Евдокия различила знакомый голос. Женский, разорванный на части горем.

В избу ворвалась, как коршун, мать Тихона. Белое, перекошенное злобой лицо, глаза налиты кровью. Она встала в дверях, сжав кулаки, и завопила, захлёбываясь:

– Ты! Твои ручища в крови, мерзавка! Ты, ты моего мальчика сгубила! Будь ты проклята!

С этими словами она рванулась к кровати, руки её уже тянулись к Евдокии, готовы были рвать, бить, топтать.

Но Иван успел встать между ними. Загородил сестру собой, принял удары – глухие, истеричные – на себя. Ефросинья колотила его кулаками в грудь, срывалась на вой, билась, как раненый зверь, а потом, обессилев, рухнула на колени.

Евдокия приподнялась. Боль вспыхнула, прострелила рёбра, раскалённым лезвием вонзилась под кожу. Темнело в глазах, хотелось застонать, но она лишь сжала губы, подавляя крик.

– Если пришла искать виноватого, Ефросинья, то не в ту избу ты пришла, – тяжело, проговаривая каждое слово, выдавила она хриплым голосом. – Или не видишь? Совсем ослепла? Так посмотри на меня! Посмотри и скажи, откуда всё это? Неужто я сама себя так изувечила?

Убитая горем мать подняла голову. Её взгляд метался, охваченный безумием, но перед ней не было виноватой. Перед ней лежала изломанная, едва живая Евдокия.

– Глупая баба, – голос Евдокии сорвался на стон, но она продолжила: – Иди на поклон к Савелию, сходи к извергу. Поблагодари. Он ведьму пытался убить. Иди. Герой не будет рад, что не довёл своё поганое дело до конца…

Мать Тимофея задохнулась, широко раскрытые глаза остекленели от ужаса. Иван дрожал, сжимал кулаки так, что побелели костяшки.

– Ну, я ему задам… – прорычал он, дрогнувший голос выдавал ярость. – Сейчас мужиков соберём. Не жить ему!

– Не тебе его судить! – резко оборвала его Евдокия. Голос её был твёрд, как камень, даже сквозь слабость. – И не мне. Бог ему судья.

Она перевела тяжёлый, болезненный взгляд на Ефросинью.

– Ты, тётка, пойдёшь и расскажешь всем. Всем жителям Горюнова. Что не моя вина в этом. Что я не сберегла свадьбу не потому, что не хотела. Сама едва живая осталась. А знала бы, что тут такое произошло… Так и вовсе бы предпочла сдохнуть в том лесу.

Ефросинья подняла голову, слёзы текли по её щекам, дрожащими губами прошептала:

– Прости, матушка… Прости… Не ведала, что говорю… Горе-то какое… Горе нам всем…

– Уходи, – устало выдохнула Евдокия.

Мать Тимофея всхлипнула, но больше не возражала. Встала, неуклюже вытерла лицо, потопталась на месте, будто хотела что-то ещё сказать… и вышла. Иван остался с сестрой.

* * *

Шли дни, и раны Евдокии затягивались. Травы и мази восстановили лицо, сгладили ссадины, заживили страшные синяки и укусы насекомых. Только рёбра всё ещё ныли, с каждым вдохом напоминая о том, что случилось. Но не физическая боль терзала душу знахарки.

Что-то в ней сломалось. Будто грязная рука влезла внутрь и осквернила всё светлое, что она хранила. Будто теперь внутри была одна пустота, холодная и бездонная.

Люди не давали ей покоя. Шли и шли – с вопросами, просьбами, кто-то даже с гостинцами. Видимо, мать Тихона выполнила её наказ – объяснила людям, что случилось на самом деле. Кто-то жалел, кто-то просто хотел утишить свою совесть.

Но Иван… милый братец, стоял на страже, как волк. Стоило кому-то появиться на пороге – уже был там, преграждая путь, сжимая кулаки, огрызаясь на слишком любопытных.

Приходили и мать с отцом. Даже бабушка с дедом. Евдокия знала, что стоило бы их впустить, но… Не могла. Не хотела, чтобы они видели её такой. Слабой. Разбитой.

– Не пущу, – твёрдо сказал Иван, когда мать снова пришла.

Деревня гудела, словно растревоженный улей. Сплетничали. Перебирали случившееся по косточкам. Говорили, что Савелий затворился у себя, не выходит. Люди ходили, стучали, звали, но из избы – тишина. Понятное дело – боялся самосуда.

Ещё через неделю Евдокия наконец вышла из дома.

Она направилась в сторону кладбища. Все эти дни ей хотелось только одного – попрощаться с покойными, попросить у них прощения. Деревенские смотрели с тревогой, окликали, пытались заговорить, но она отмахивалась, шагала дальше, не отвечая на вопросы. Шла, немного прихрамывая, а в душе разливалась боль.

На могиле Тихона не сдержалась – разревелась, рукой поглаживая свежий холм.

– Не сберегла… Никому не достался… А смогла бы сберечь? Ведь не от нечисти защищать бы пришлось, а от нелюдей… Что бы я смогла сделать? Видно, миленький, судьба у нас такая…

Она перевела взгляд на могилку рядом.

– Вот и Клавдия тут с тобой… Спите спокойно…

Ещё немного побродила по кладбищу, прощаясь с погибшими на свадьбе, а затем неспешно пошагала обратно в деревню.

Но не успела дойти до дома, как сзади окликнули:

– Матушка! Там такое! Савелий повесился!

Евдокия поспешила за деревенскими парнями.

В овине, на грубо сколоченной балке висел Савелий. Чёрное лицо перекошено, рот открыт, синий язык будто хотел вылезти оттуда, но застыл, заткнув глотку и перегородив путь последнему крику. Глаза широко распахнуты, налиты кровью, губы вздуты, пальцы скрутило судорогой. Под ногами – следы борьбы, борозды в земле, будто его волокли.

Но страшнее всего были его руки и грудь – в глубоких рваных порезах, словно его драл когтями дикий зверь.

Евдокия сразу поняла, он не сам удавился. Кто-то помог. Притихшие люди крестились, шептались, но свою причастность отрицали.

Когда Савелия сняли с удавки и все разошлись, Евдокия осталась одна в сыром, пахнущем соломой овине. Только она и покойник.

– Спасибо, Аннушка… – тихо сказала она. – Я не смогла тебя уберечь… И сынишку твоего спасти не успела… Прости меня. Но тебе нельзя на этом свете оставаться… Знаешь ведь, что мне придётся тебя упокоить…

В тёмном углу заворочалось. Послышался тяжёлый, пронизанный болью голос:

– Уйду… Только не хорони его рядом с нами… Прошу…

Евдокия поклялась темноте, что не похоронит Савелия рядом с женой и мертворождённым ребёнком.

Обещание выполнила.

Захоронили ирода за оврагом, вблизи леса, в глухом месте, куда ни люди, ни звери не забредают.

Мужики гвоздей не пожалели.

Собирали всей деревней, молча, с угрюмыми лицами, без плача и поминок. Гвозди вбивали прямо в грудь, длинные, ржавые, до скрежета металла о кость. Запечатывали. Закрывали дорогу назад.

Когда последняя горсть земли осела на крышке гроба, Евдокия закрыла глаза.

– Покойся там, где