– Чего вам? – голос Евдокии прозвучал ровно, без эмоций.

Тихон кашлянул в кулак. Клавдия вцепилась пальцами в складки сарафана. В избе повисла напряжённая тишина.

Евдокия молчала. Внутри всё кипело, но лицо оставалось спокойным, взгляд – холодным. Она видела: Тихон мнётся, а Клавка смотрит на неё исподлобья, не смея поднять глаза. Евдокия знала: пришли просить. А просить – не так-то просто.

– Говори, – сказала она, скрестив руки на груди. – Чего хотите?

Тихон шагнул вперёд, открыл рот, но тут же закрыл. Собрался с духом и наконец сказал:

– У нас с Клавдией свадьба. Завтра венчаться едем в Вышень, в церкву. Ты знаешь, как заведено… Знахарка должна благословить союз, защитить его, чтобы жили мы в мире и достатке. Просим тебя, Евдокия…

Она смотрела прямо в его бегающие глаза. Как легко он говорит: «просим». Будто не он держал её за руку. Не он клялся. Не он целовал так, что сердце млело.

«Врезать бы по наглой харе», – промелькнуло в голове. Но вместо этого она вскинула подбородок и ровно произнесла:

– Проси, как положено. Как заведено.

Тихон повернул голову к Клавдии, кивнул ей и вышел в сени. Клавка осталась стоять напротив знахарки ни жива ни мертва. «И чем она лучше?» – подумала Евдокия, придирчиво осмотрев соперницу.

Скрипнула дверь. Через порог шагнул Тихон, за ним его брат, сгибаясь под тяжестью мешка. По всей видимости, его принесли сразу, но в избу не вносили – оставили в сенях, дожидаясь её одобрения.

Мешок опустили у порога, он глухо бухнул о пол. Тихон сделал шаг вперёд, опустил голову, сцепил руки перед собой и заговорил:

– Матушка, прими гостинцы. Просим тебя быть почётной гостьей на нашей свадьбе, оберегать наш союз от дурного глаза. Не побрезгуй, прими подношение и приглашение.

Он говорил с трудом, каждое слово застревало в горле. Клавдия стояла за ним, как тень, не смея поднять глаз.

Евдокия равнодушно скользнула взглядом по мешку, потом посмотрела на Тихона. Хотелось рассмеяться – да как же, как же! Прими, защити, обереги! А тебя кто защитит от предательства, Евдокия? Кто обережёт от измены?

Однако она глубоко вздохнула и сказала:

– Да будет так.

Когда просители ушли, позволила себе разрыдаться. Упала на кровать и долго лежала, не в силах остановить слёзы. Горькие капли текли и текли, сползали со щёк, мочили подушку.

* * *

Свадебный обряд не был для Евдокии новым, за годы учения у Аглаи ей довелось посетить с дюжину свадеб, а похорон и того больше. Теперь всё легло на её плечи: подготовить подношения духам-хозяевам, прочитать заговоры на дорогу, по которой молодые поедут из деревни в село Вышень, чтобы обвенчаться в сельской церкви.

Евдокия вынула из мешка гостинцы, которые принёс Тихон. Гостинцы были богатые: мешочек крупной соли, туесок мёда, горшок топлёного масла, отрез белёного льна, шмат сала, большой кусок копченого мяса и бутыль браги.

Евдокия поморщилась. Терпеть не могла брагу и другие горячительные напитки, а ещё больше не любила мужиков, которые ими злоупотребляли. Бутыль она сунула в корзину для подношения – как раз сгодится этот гостинец Шугарю. Хозяин леса любит людское, говорила Аглая. Шугарь – тот ещё любитель выпивки, говорили люди и всегда приносили ему в дар бутыли разного размера. Евдокия же верила в другое. Не питьё нужно духу, и не еда, а почтение. Им неважно, что принесут. Важно – как. С каким сердцем, с какими мыслями ступаешь на их территории. Но… традиции есть традиции.

В ту же корзину она уложила завёрнутый в чистую тряпицу каравай хлеба, из подпола вынула крынку вчерашнего молока – ничего, Колосу пойдёт. Вряд ли духи принимают дары по-человечески, но если ритуал соблюдён, если уважение выказано – этого достаточно.

В корзину легли пучки нужных трав для окуривания троп и углов, клубок ярких красных шерстяных нитей, да всякая мелочёвка.

Евдокия шагала через деревню, держа в руках корзину с подношениями. Утренняя заря растеклась по небу, солнце ещё не жгло, а ласково касалось лица и плеч. Лето стояло в самом соку: трава высокая, в перелесках густая тень, тёплый ветер доносил запахи свежего сена и цветущей гречихи.

Деревня жила своей жизнью. У колодца толпились с вёдрами бабы, переговаривались, обсуждали свои дела. Мельник возился у амбара, поглядывая на бегавших вокруг детишек. Босые, чумазые ребятишки носились по полянке, играли в салки.

– Знахарка идёт! – крикнул кто-то из детворы.

Девчонка в пёстром сарафане подбежала ближе, заглядывая в корзину.

– А ты куда, Дуня?

– К речке, – ответила Евдокия коротко.

Дети понятливо закивали, но дальше не спрашивали – знали, что с расспросами к знахарке не лезут.

Евдокия пошла дальше, стараясь не обращать внимания на звуки деревенской жизни. Хоть и грыз её червячок ревности, хоть и сжимала горло тоска, но знахарка не позволяла этим мыслям расползаться.

«Какой бы путь ты ни выбрала, Дуняша, ты будешь несчастна… Такова наша доля», – всплыли в памяти слова Аглаи.

Но бабушка говорила и другое. Говорила, что есть в этом и светлая сторона: помогать людям – её предназначение. Не каждому выпадает такая честь. И важность этого дела может дать удовлетворение и гордость.

Евдокия вздохнула, поправила платок на голове и ускорила шаг. Река была уже близко. Там, за куртиной рогоза, её ждала первая часть работы.

Вода играла солнечными бликами, отражая небо, по которому лениво плыли рваные облака. На том берегу пестрело яркое покрывало луговых цветов: белых, жёлтых, синих. Щедрой рукой рассыпал их Луговик. В воздухе пахло тёплой влагой, речной ряской и свежей травой.

Евдокия присела у самой кромки воды, развернула чистую тряпицу. Аккуратно разломила хлеб, полила его мёдом.

– Батюшка Глубарь, прими этот хлеб да мёд в дар, – зашептала она, склонив голову к воде. – Благослови молодых, пусть их союз будет крепок, как берега твоей реки, да чист, как твоя хрустальная вода. Пусть живут в достатке и не знают горя. Позволь им переехать через реку по мосту без страха, беды и напастей.

Она стряхнула кусочки хлеба с тряпицы, наблюдая, как медленно они уплывают, крутясь в водоворотах. Стояла, слушая реку, дыша её прохладой, ощущая, как поток забирает слова, как принимает Глубарь её дар.

Что-то поменялось. Воздух вокруг сгустился, стал вязким. Евдокия почувствовала тревогу – неприятное, липкое чувство, будто кто-то за ней наблюдает. Не из воды. Нет.

Откуда-то из-за дальних кустов, с опушки, с той стороны, где не должно быть никого.

Она медленно повернула голову, всматриваясь в тени, в густую листву, где под порывами ветра шелестела трава. Никого. Но