Она всё ещё верила, что может жить, как все. Как жили бабушка с дедом и живут мать с отцом – в любви и согласии, в простых домашних хлопотах и заботах друг о друге и детях. И если раньше слова Аглаи звучали для неё как суровый приговор, то теперь она воспринимала их как глупые страшилки старухи, которая сама себя обрекла на одиночество и вот-вот помрёт, так и не познав простого женского счастья.

Евдокия продолжала встречаться у старого дуба с Тихоном. Правда, встречи теперь были нечастые. То ей было некогда – уходила по своим знахарским делам, то Тихон придумывал отговорки: мол, собрался с парнями рыбалить, или работал дотемна в поле, или уезжал с отцом в город на ярмарку.

Но Евдокия любила его. Ей казалось, что и он её любит, что всё у них сложится.

Приближалась ночь на Ивана Купалу.

«Если он поймает мой венок – значит, всё точно будет хорошо…» – загадала Евдокия.

С этой мыслью она плела венок, старательно подбирая травы, с особым заговором, с надеждой. Она верила в старинное поверье: если парень поймает венок девушки – они будут вместе.

Наступила ночь. В тихой чёрной воде отражалась круглая полная луна. По реке плыли десятки венков, десятки девичьих надежд.

Десятки парней изготовились осуществить эти надежды.

Евдокия, затаив дыхание, смотрела на воду и ждала на берегу своего кудрявого суженого, своего Тихона.

Но её венок утонул. Почти сразу, как только она его опустила. Видимо, Глубарь не позволил ему доплыть до жениха, раззявил чудовищную пасть и проглотил.

Сердце Евдокии сжалось в холодный комок, похолодели руки и ступни, по шее, от затылка и ниже прокатилась льдинка. Она смотрела на воду, не веря глазам. Парни и девушки вокруг смеялись, переговаривались, обменивались шутками и любовными словечками, а ей будто воздух перекрыли.

«Не может быть. Нет!» – протест бил в голове колоколом.

Евдокия вскочила и побежала по берегу, вглядываясь в чёрную воду: может, она ошиблась, не углядела, веночек сейчас всплывёт…

– Евдокия! Скорее, бабка тебя зовёт! – окликнул её кто-то из взрослых.

В груди резко похолодело.

Она побежала к дому. Бежала без оглядки, спотыкаясь и задыхаясь, в ушах стучала кровь:

– Нет! Только не это! Не сейчас!

Аглая лежала на кровати и тянула к ней сухонькие руки. Евдокия упала на колени перед постелью бабушки, взяла её руки в свои.

– Вот и всё, моя дорогая деточка, – сказала старушка. – Всё, что мне было положено на земле, я исполнила. Теперь ухожу. Теперь ты знахарка и заступница. Надежда всей деревни, всех больных и здоровых женщин, мужчин и детишек. Лечи их по правде, по божьему промыслу, не сходи с божьей тропы, не ведись на происки нечисти, будь твёрдой в вере и знаниях…

– Погоди, бабушка, – испугалась Евдокия. – Рано тебе ещё уходить. Мне всего шестнадцать исполнилось. Кто ж меня слушать будет?

– А кто тебя сейчас слушает? – Губы Аглаи тронула слабая улыбка.

– Да только и слушают, потому что за мной стоишь ты, боятся ослушаться или обидеть тебя… А кто для них я? Девка сопливая, пигалица неумелая! Не уходи, бабушка! Погоди ещё немного, не сейчас… – Евдокия плакала навзрыд.

Слёзы омывали её лицо и капали на руки старухи, которые она держала в своих.

– Ты теперь знахарка, Евдокия. Неси свой крест с честью. Передаю тебе свою силу и полномочия. Береги людей, знахарка… А самое главное – дальний лес стереги, не дай выйти наружу старому…

– Кому, бабушка?

Было видно, что слова даются Аглае с трудом. Она замолчала и прикрыла веки, будто собираясь с силами, чтобы ответить. Но так и не ответила.

Вздохнула глубоко и длинно выдохнула. Выдох получился заметно длиннее вдоха. С облачком пара улетела её светлая душа. Устремилась ввысь.

Аглая умерла.

Евдокия никак не могла в это поверить, не могла смириться с потерей.

– Бабушка… бабушка, ну скажи что-нибудь…

Но в ответ – тишина.

Боль накрыла Евдокию волной – за венок, за несбывшиеся надежды, за бабку, за всё сразу. В эту ночь её мир рухнул. Теперь она осталась совсем одна.

* * *

Евдокия сидела за столом, сортируя травы. Ладони привычно перебирали тонкие стебли, пальцы ловко связывали их в пучки, попарно. Она не смотрела на руки – те сами знали, что делать. Она развешивала пары пучков, перекидывая их через протянутую вдоль стены верёвку. Терпкий, горьковатый, пряный запах наполнял избу. Лето щедро одарило травы своим теплом, но в душе Евдокии тепла не было.

Сначала похороны Аглаи. Хоронили за оградой кладбища. Царил дух завершения. Люди плакали, вспоминали долгий путь старой знахарки, её добрые дела, но подходить близко боялись. Евдокия стояла рядом с могилой, молча. Понимала, что нельзя отождествлять дух мёртвой бабушки с её личностью. Одно неосторожное слово – и в мёртвом духе может проснуться тоска и жажда. Нельзя горевать. Нельзя строить планы. Чем спокойнее нахождение у могилы, тем тише ответит тебе эхо.

– Твой путь завершён. Мир тебе, – только и сказала Евдокия почившей знахарке, которая передала ей своё нелёгкое дело.

И вот сейчас дома, перебирая травы, она могла подумать о себе, о своей судьбе. Пришёл её черёд быть опорой для жителей Горюново.

Когда-нибудь и её так же закопают за оградой. Как самоубийцу, как некрещёного, как неправильного покойника. Несмотря на то, что знахарка всю жизнь кладёт на спасение людей.

«Нет в жизни справедливости…»

А вчера… Вчера соседка Катерина пришла за солью, а сама все уши прожужжала, поганка. Будто невзначай обмолвилась, что Тихон женится на Клавдии. И забросала Евдокию вопросами – как она поступит, будет ли их свадьбу охранять. Евдокия не слушала. Пылала от воспоминаний: как Тихон признавался ей у старого дуба, что любит пуще жизни, как клялся, что женится на ней.

Но… судьба-судьбинушка распорядилась иначе. А точнее – отец его решил, а Тихон ослушаться не посмел. Хороший сын, а Клавдия – хорошая невеста.

Вот и вся любовь. А была ли она?

«Что ещё может пойти не так?» – застряла в голове горькая мысль. Евдокия поморщилась. Аглая всегда говорила, беда не приходит одна. Значит, надо быть начеку.

В дверь постучали. Осторожно, словно не были уверены, стоит ли заходить. Евдокия подняла голову.

На пороге стоял Тихон. Позади него, пряча глаза, смущённо переступала с ноги на ногу Клавдия. Глаза у неё виноватые, как у шкодливой собачонки, да и у самого Тихона вид был нерадостный. Стоял, переминался, не решаясь заговорить. «Помяни чёрта, так он тут же явится», –