Голос стал вкрадчивым, нежным, почти родным.

– Отомсти, Евдокия… Пусти меня… Пусти… И больше никто, слышишь, никто не посмеет тебя тронуть…

Темнота вокруг сгустилась, потекла, завибрировала. Что-то почти невидимое, но ощутимое, как полуденная тень, скользнуло рядом. Ждало.

– Просто скажи «да»…

Евдокия слышала всё, но не ушами – голос струился внутри головы, проникал в каждую жилу, тёк елейно, заполнял каждую трещину боли. Мысли вязли, путались, но обещания… Они были так убедительны.

– Боль уйдёт… Отомсти… Встань…

Горячие слёзы покатились по разбитым щекам, обжигая раны. Губы заныли, трещины на них кровоточили, когда она с усилием разомкнула рот, сглатывая кровавые сгустки. Она зашептала, беззвучно, болезненно:

– Мать Сыра Земля, в гроб меня не прими, не в глине мне гнить, не в тени мне лежать. Прах предков встанет – щитом за спиной, кости их крепки, дух их со мной. Я не стану ни тенью, ни прахом, ни сном. Нечистый не властен над духом живым! Слово моё – камень, воля моя – меч. Что сказано мной – не изменить, не стереть!

Воздух вокруг задрожал. В лесу завыли, зарычали, захрипели невидимые твари, нечисть бесновалась раненым зверем. Что-то двигалось в тени, рвалось, корёжилось, извивалось, пытаясь прорваться сквозь её слова. Мир трепыхался, шёл волнами, но Евдокия держалась.

Всё стихло. Силы покинули изувеченное тело. Голова бессильно упала набок, дыхание стало рваным, прерывистым, Евдокия провалилась в беспамятство.

Аглая сидела за столом, перебирая травы. Её узловатые пальцы – уже не такие ловкие, но по-прежнему аккуратные – уверенно вязали пучки. Запах трав пьянил, смешивался с восковым теплом свечи. В мягком, дрожащем свете лицо бабушки казалось таким родным. Старая знахарка может помочь… Должна помочь…

Евдокия подошла, села напротив. Хотела сказать, как ей трудно без бабушки. Как рано она ушла. Как оставила её тут одну… Грудь сдавило новым приступом боли. Свеча на столе дрогнула, пламя вспыхнуло неровно. В зыбком свете силуэт Аглаи поплыл, исказился…

– Девка моя… – голос раздался так близко, голос Аглаи, да, это была она. – Бедовая ты… Как же тебя так…

Евдокия попыталась открыть глаза, но не смогла. Веки налились свинцом, лицо горело, гнус пировал, облепив открытые участки кожи. Голос Аглаи, теплый, родной. В нём звучала жалость, но тревоги не было.

Почившая знахарка не пыталась её встряхнуть, не окликала с беспокойством. Нет. Она словно принимала всё как должно. Она предлагала смириться.

– Да… Такая судьба. Такая наша доля… Ты будешь помогать, а они будут тебя бить, унижать, осуждать… А ты будешь терпеть, потому что иначе нельзя. Потому что так заведено… – в голосе послышались укоризненные нотки. – Зря я тебя взяла на обучение… Зря… Знала ведь, что ты не справишься… знала… Слабая ты…

Нет… Не слабая… Хотела возразить Евдокия, но из груди вырвался стон.

– Но я могу тебе помочь, внученька… – Голос стал тёплым, ласковым. – Пусти меня… и мы всё исправим. Ты станешь сильнее, такой, какой должна была быть. Никто больше не посмеет тебя тронуть…

Слова, такие мягкие, тянули её вниз, в тепло, в покой. Там не было боли. Не было страха. Не было назойливого гула насекомых. Только покой. Только ласковый голос Аглаи, обещающий защиту.

Хотелось. О, как хотелось опуститься в это, провалиться, утонуть.

А внутри что-то рванулось. Бешено, судорожно, как зверь, угодивший в капкан.

«Не верь!»

Но ведь это бабушка… Это Аглая… Разве она может обмануть? Нет… Она не позволит Евдокии умереть.

«Не верь!»

Разорванный, отчаянный вопль в самом нутре, дрожащий голос, который принадлежал ей самой. Голос, который был слабее, чем шёпот нежной, вкрадчивой темноты.

Евдокия всхлипнула. Губы дрогнули, в пересохшем горле скреблась мольба. Бабушка… помоги…

– Тише, тише… – голос гладил, окутывал. – Пусти меня, внученька… Я помогу…

«Нет!»

Вспышка ужаса пронзила тело, стиснула грудь. Нельзя! Нельзя отождествлять дух мертвеца с ушедшей бабушкой. Дух мертвеца полон тоски и жаждет занять другое тело. Тело новой знахарки.

С губ Евдокии сорвался хриплый, истерзанный шёпот:

– Пойди прочь, нечистый!

Её тут же вывернуло судорогой боли. В горле хлюпнуло, во рту вспыхнуло железо. Она закашлялась, захлёбываясь тёплой, свежей кровью.

Темнота вздрогнула. Заворочалась. Злобно зарычала. Удаляясь во тьму.

Откуда-то сбоку послышался голос отца:

– Доченька, милая моя, что они с тобой сделали? Прости меня… Прости, что я отдал тебя, что не защитил, что позволил тебе вот так страдать… Теперь всё будет иначе… Обещаю…

Что-то тёплое коснулось её лица. Не было боли. Не было страха. Только глухая, давящая усталость. Евдокия с трудом разлепила один глаз, но вокруг была тьма. Ничего не увидела.

– Батюшка? – прошептала она, губы треснули, и во рту снова разлился вкус крови.

– Да, доченька моя, кровиночка… – родной голос был таким тёплым, что сердце дрогнуло. – Пусти меня… и всё будет хорошо. Я обещаю…

Евдокия судорожно выдохнула. Из глаз потекли горячие слёзы. Хотелось поверить. Хотелось броситься в эти руки, прижаться к крепкому, надёжному плечу. Хотелось стать маленькой девочкой, которую отец поднимет на руки и унесёт подальше от боли, от страха, от всего этого ужаса…

Но она знала.

Сквозь стон в груди, сквозь ноющую, пульсирующую боль, она вскинула голову, затылком упёрлась в грубую кору дерева и что есть сил заговорила:

– Трижды зову, трижды кляну. Трижды плюну в чащу глухую. Сгинь, что без крови, что без лица, что шепчешь чужими устами во мгле. Не мать ты мне, не отец, не сестра и не бабка. Не зван, не призван, не ведом в роду. Кости предков в земле крепки. Не спутать мой разум тебе, не сбить меня с пути.

Лес содрогнулся. Тьма заколыхалась, взвыла, завертелась вокруг неё, как воронка, но не коснулась. Что-то злобно скрежетнуло вдалеке, будто когти прошлись по камню. Назойливый гул отступил.

А затем – пустота. Евдокия тяжело выдохнула и провалилась обратно в беспамятство.

Сколько прошло времени, Евдокия не ведала.

Приходя в сознание изредка, она лишь ощущала всеобъемлющую боль и холод, пронизывающий тело до самых костей. Рук не чувствовала. Во рту стояла сухая, гниловатая горечь, язык был словно чужой, лицо горело и зудело от ран и укусов. Приходя в себя, Евдокия несколько раз успела подумать, что умирать ей придётся долго. Очень долго.

Клятый Савелий. Трус поганый. Не мог добить до конца. Специально оставил её здесь гнить, чтобы мучилась. И ведь мучиться придётся. От побоев умереть сложно… А вот от жажды? Да, скорее всего, она умрёт от жажды или комары выпьют её досуха. Волков в этой части леса давно не видели. Тупой Савелий, откуда ему, лодырю, это знать? Может, покричать?