Мысль вспыхнула и тут же погасла, когда в груди зажгло, словно кто-то вогнал туда горящий кол. Евдокия попыталась вскрикнуть, но из пересохшего горла вырвался лишь слабый, жалкий стон.

И вдруг в голове зазвучал голос.

– Никто тебя не ищет, да и захотели бы, не нашли… Никому ты не нужна…

Он не давил, не приказывал. Он проникал в самые потаённые уголки души, гладил, убаюкивал.

– Не противься… Пусти меня… Я помогу… Я вытащу тебя…

Евдокия всхлипнула, стиснула до боли ноющую челюсть. Горло сжалось, хотелось разрыдаться от отчаяния, слабости, бессилия.

Но вместо этого она упрямо повторяла заговор-оберег:

– Трижды зову, трижды кляну. Трижды плюну в чащу глухую…

Голос затих.

– Евдокия! – послышался далёкий голос.

– Ду-уня-я! – раздалось чуть отчётливее.

Евдокия застонала. Тварь… Опять пришла.

Никогда не отстанет. Сколько можно? Сколько ещё оно будет шептать, выжидать, менять голоса, лица, притворяться теми, кого она любила? Не успел один голос стихнуть, как явился новый.

– Дай мне умереть спокойно, падаль… Не отдамся я тебе… – слабо прошептала она, чувствуя, как сухие, потрескавшиеся губы снова кровоточат.

– Ду-уня-яя! – прозвучало ближе.

Падаль… Теперь Ваняткой прикинулся…

– Тварь… – сквозь зубы прохрипела она, сжав пальцы в жалкий, беспомощный кулак.

Шаги. Кто-то бежал, ветки хрустели под ногами, шуршали листья. Дыхание – тяжёлое, живое.

– Дуня! – громко крикнул кто-то. Слишком громко. Настоящий голос? Нет… Ложь. Ложь!

– Нашёл… Нашёл! Господи Боже, нашлась… Сестричка… Как же… Кто же это?

Не верить. Не верить. Оно играет. Оно знает, кого выбрать. Знает, чем подцепить.

– Пошёл прочь, не проведёшь меня! – сорвалось с губ Евдокии. Её голос был сухим, хриплым, мало похожим на человеческий.

– Дуня, сестра, это я… Посмотри… Это я, Иван.

Она хотела закричать: «Нет! Нет, ты лжёшь!», но не смогла. С трудом разлепила один заплывший глаз.

Мир плыл, всё мешалось в кляксы боли и тумана. Но… Светлые вихры. Голубые глаза. Родное лицо. Евдокия не дышала. Горло сжалось, сердце стучало в груди так, будто разорвёт рёбра. Она снова сомкнула веки. Открыла. Он не исчез.

– Ванятка… Это… правда ты?.. – едва слышно.

– Я, сестричка, я! Кто же так с тобой?!

Нет. Нет, это ложь. Это игра. Это ловушка. Это…

– Сучий потрох… Савел… – язык не слушался. Сознание трещало, как тонкий лёд. Всё плыло. Всё рушилось.

Последним, что она увидела, было лицо брата. Светлое, родное, застывшее в слезах.

Тьма то заглатывала Евдокию, то отрыгивала на самый край сознания, где её встречала боль.

Ванятка. Она снова увидела его лицо, взмокшее, напряжённое. Его губы двигались, что-то говорил… Что? Не разобрать.

Движение укачивало, но в избитом теле оно отзывалось вспышками боли, глухими и тупыми. Потом – земля. Тёплая, мягкая, душистая от летних трав. Они ласково щекотали щёку, пахли свежестью, но боль не позволяла насладиться этим теплом, почувствовать аромат жизни.

Рядом тяжело дышал Иван.

– Скоро… – выдохнул он, провёл рукой по лицу, смахивая пот. – Скоро уже дома будем, сестричка… Ещё немного, только держись…

Он говорил, а она не верила. Что, если это не он? Что, если снова нечисть играет с её разумом? Голос вроде бы его… Но боль была слишком сильной, а реальность – зыбкой.

– Неразлучны два цыплёнка – братик Ваня и сестрёнка, – различила она присказку, которую придумала в детстве.

Да, это он, брат. Наконец Евдокия поверила. Прошептала в ответ:

– Неразлучны три цыплёнка: Дуня, Ваня и Дарёнка…

– Да, милая, да, – обрадовался Ваня. – Дашутка дома ждёт.

Опять движение. Её подхватили сильные руки. Качка, сбивчивый ритм шагов.

Скорбные тягучие голоса вернули сознание. Их встречали люди, жители Горюнова. Кто-то стонал, кто-то молился, кто-то вскрикивал с ужасом в голосе. Скорбь висела в воздухе. «Почему они плачут? – подумала Евдокия. – Неужто по мне?»

– Ой, Господи Боже… – прошептала старуха, хватаясь за голову. – Да кто ж это так её…

– Кого это Ванька несёт…

– Да это ж… Знахарка…

Возгласы пробивались сквозь шум крови в ушах. Голоса плавали, тонули, появлялись снова.

– Батюшки, да что ж это!

И тут же, издалека, сквозь плач пробился злой женский голос:

– Так ей и надо, ведьме! Видно, боженька наказал!

Мужской подхватил:

– Всё по её вине случилось! Одно за другим горе… Одно за другим!

Евдокия попыталась посмотреть, глаза с трудом приоткрылись, но тут же снова сомкнулись. Иван крепче прижал её к груди, ускорил шаг.

– Потерпи, сестричка… Уже скоро… Уже почти…

Голоса били по сознанию, как волны о берег. Евдокия не могла ни ответить, ни пошевелиться. Только провалиться глубже. Только исчезнуть в новой, мягкой, как пух, темноте.

Иван занёс её в дом. Осторожно уложил на топчан, а сам заметался по избе, гремел склянками, что-то искал, но, кажется, сам не знал что.

– Воды… – губы треснули, голос был слабый, чужой.

Иван тут же исчез из поля зрения, раздался плеск. Через мгновение он уже поднял её голову, поднёс ковш. Вода пахла свежестью, в ней было спасение, но вместе с тем боль.

Когда ковш опустел, Евдокия тяжело выдохнула:

– Сядь…

Иван сел, смотрел встревоженно, губы сжаты.

– Что случилось… – слова резали горло. – Почему в деревне… Такая скорбь?..

Иван молчал. Глядел исподлобья. Он никогда не умел врать. Вот и сейчас, даже не глядя, Евдокия знала – что-то скрывает.

– Сначала скажи, что с тобой случилось, – буркнул он, не выдержав её взгляда.

Она не отступала.

– Сколько времени прошло?

Иван мялся, явно не хотел говорить. Вздохнул, почесал затылок.

– Три с половиной дня…

Евдокия застыла. Три с половиной дня. Её не было три с половиной дня.

– Кто на тебя напал? – Иван смотрел напряжённо, настойчиво. – Тати лесные?

Евдокия сморщилась, говорить было тяжело.

– Какие тати у нас в лесах? Лет десять уж никто не нападал. Да и что у меня взять? Корзину с подношениями?

Иван напрягся, глаза стали тёмными, тяжёлыми.

– Оттого и скорбь в деревне… – выдохнул он. – Тати напали на свадебный поезд. Перерезали да покалечили полторы дюжины наших…

Слова резанули по сердцу. Евдокия замерла. Губы дрогнули, глаза застлали слёзы.

– А как ты меня нашёл?

– Так люди пришли, сели за стол. И я пришёл. Свадьбу не начинали. Ждали знахарку. Ведь обещала им… А тебя нет и нет. Стали болтать разное, мол, подарки приняла, а сама скрылась, обманула. Не мог я наветы стерпеть, побежал искать. Не верил, что ты могла людей обмануть. Ребяты у колодца сказали, что видели, как ты давеча с корзиной шла к реке. Вот я и пошёл по следу. У реки поискал, потом к лесу вышел. Там корзину твою нашёл да бутыль порожнюю. Всё обошёл, вдоль и поперёк, звал тебя… И самое странное –