Евдокия поднялась, собрала корзину и пошла в сторону леса. Там ждал её угощений Шугарь. Колоса она решила оставить напоследок: домой возвращаться через поле было удобнее. Неприятное ощущение списала на своё настроение. Всё-таки она расчищала путь свадебному поезду нехотя, но старалась выполнять обряд честь по чести, как полагается, как учила бабушка Аглая.

Но мысли всё равно пробивались, цеплялись, как пиявки, свербели и зудели. А чего она ждала? Ведь понятное же дело, что каждый родитель хочет для своего ребёнка самого лучшего. Вот и родители Тихона пожелали женить сынка на той девке, у которой достойное приданое имелось, а не только лоскутное одеяло да горстка цветных камней. Да и не может знахарка стать хорошей женой: не принадлежит она себе, должна бежать по первому зову к болящим и страждущим. Не такую жену хотели для сына родители.

Хотя как тут посмотреть… Знамо дело, не все родители одинаковы. Саму Евдокию, вон, не пожалели, отдали ребёнком бабке, будто она поросёнок какой, а не цельный человек.

Ну да ладно. Евдокия старалась заглушить давнюю обиду на родителей и горечь от недавнего предательства жениха. Может, не всё так плохо. Может, ещё и будет в её жизни счастье. А может, и правда счастье её в том, чтобы людям помогать, просто она ещё этого не понимает?

Позади послышались быстрые шаги. Кто-то бежал к ней, ломая ветки. Евдокия не успела обернуться, как получила жгучий, тяжёлый удар в висок. Повалилась на колени, выронила корзину с подношениями. Второй удар – чем-то тяжёлым, увесистым… сапогом? Из носа хлынула горячая кровь, в глазах потемнело.

– Ну что, сука проклятая, попалась? – зло прошипел кто-то над ухом.

С головы содрали платок, а потом ухватили за косу и потянули вперёд. Растерянная, сбитая с толку, Евдокия судорожно соображала, кто на неё напал. В голове звенело от неожиданности и страха. «Кто это? Неужто нечисть?» – промелькнуло у неё в голове, но голос был слишком знакомым, человеческим.

Глаза сфокусировались на широкой спине в серой застиранной рубахе. Напавший вертел кудлатой головой, воровато оглядываясь по сторонам. Придерживал подмышкой ту самую бутыль браги, которую Евдокия несла Шугарю.

Савелий. Вот сучий потрох! Лучше бы и вправду нечисть напала, чем этот изверг.

– Что ты делаешь? Куда меня тащишь?! – вскрикнула Евдокия, пытаясь вырваться из мёртвой хватки.

– Убивать тебя, падлу, буду! Заткнись, а то прям тут придушу!

– За что, Савелий?! Чем я перед тобой провинилась?

– Ты дурой-то не прикидывайся, ведьма! Сына моего сгубила, жену туда же! А сама ходишь, радуешься, живёшь!

– Жену свою ты сам сгубил, как и сына! Пил, бил смертным боем беременную – вот ребёнок и умер в утробе! А я Анну твою спасала, неблагодарный!

Савелий остановился. И со всей силы пнул Евдокию в грудь.

Воздух вышибло. В груди разлилась парализующая боль. Евдокия хрипло замычала, хватая ртом воздух, но вдохнуть не получалось.

– Заткнись, тварь! – зло бросил Савелий. – Спасала она! Где теперь эта Анька? Бобылём живу, горе мыкаю.

Он жадно присосался к бутыли.

Горло знахарки сдавило паникой, а грудь пылала огнём. Что-то внутри сломалось, каждое движение отзывалось всплеском боли. Савелий отбросил бутыль и, схватив за косу, поволок её через лес, как тряпичную куклу. Ветки хлестали по лицу, драли волосы, одежду. Ноги цеплялись за корни.

Он припечатал её лицом к дереву, с силой вдавил в шершавую кору. Евдокия закричала, как раненый зверь, затряслась, как попавший в силки заяц. Изувер схватил её за шею, с размаху впечатал лицо в ствол. Крик сменился стоном. Он развернул её спиной к дереву, заломил руки назад, завёл за ствол и туго связал. Пальцы тут же онемели, в плечах разлилась жгучая боль.

Дышать стало тяжело. К горлу подкатила тошнота. Савелий не шутил – в его глазах плескалась пьяная злоба, норовя выплеснуться через край. Раздухарённый, осмелевший от браги и чувства мести, он решил отыграться на знахарке по полной.

Евдокия хотела заговорить, сказать, что из-за его глупой мести могут пострадать другие, что её ждут люди, что свадьба без обряда – плохая примета, что духи не простят…

Тяжёлый кулак впечатался в скулу. Кожа на щеке под костяшками лопнула, и тёплая кровь тонкой полосой потекла к губам. Ещё удар – в живот. Воздух вышибло, и вместе с ним вырвался кровавый кашель. Ещё. Лицо. Голова. Грудь. Он бил её руками, ногами, безжалостно, молча.

Бил… бил… бил…

Сознание уходило с каждым ударом. Мир плыл, расползался чёрными пятнами.

Савелий замер, тяжело дыша, утёр потный лоб.

– Будешь сдыхать тут, в одиночестве, – прохрипел устало. – Вороны выклюют тебе глаза, волки обглодают лицо, а черви закончат дело, пожрав твоё жалкое, никому не нужное тело.

Изверг харкнул в кровавое месиво её лица, развернулся и ушёл, не оглядываясь.

Евдокия уже не слышала его последних слов. Сознание покинуло ещё на пятом… Может, на седьмом ударе. Боль. Глухая, вязкая, не отпускающая ни на миг. Евдокия то проваливалась в неё, то выныривала. Грудь, словно забитая раскалёнными гвоздями, отзывалась на любое движение жгучей судорогой. Веки распухли. Губы, нос, щёки – сплошная рана, покрытая кровавой коркой.

Над знахаркой сгущалась тьма, обволакивала, звала…

– Бедная, бедная моя… – в разум проникал голос, мягкий, тёплый, как мёд, растаявший в горячем молоке. – Так не должно было быть… Так нельзя…

Евдокия не могла ответить. Но голос будто и не ждал.

– Ты страдаешь… А он? – голос стал ниже, гуще, окутывая, проникая в самую суть. – Он ушёл. В тепле, сытости, без единой царапины. Он плюнул тебе в лицо, размазал тебя по земле, как гнилую падаль. И ушёл. Оставил тебя здесь… подыхать…

Сердце сжалось. Боль вспыхнула с новой силой. Да… Оставил… Одинокую, растоптанную, никому не нужную.

– Он смеялся над тобой… – голос перешёл на вкрадчивый шёпот, обволакивающий, маслянистый. – Ты знаешь, о чём он думал, пока бил? О том, как ты беспомощна. Ведь никто не будет тебя искать. Ты – ничто.

Тон сменился, наполнился лёгким сочувствием, словно нежная рука коснулась её волос.

– Разве так можно? Разве можно позволить ему уйти, как ни в чём не бывало?

Шёпот скользил по внутренностям, мягко, настойчиво, пробираясь глубже.

– Он тебя сломал… А ты? Ты просто лежишь, харкаешь кровью? Где твоя сила, Евдокия? Где твоя воля? Ты можешь всё изменить. Просто прими меня… Впусти…

Голос убаюкивал, обещал, наполнял каждую клеточку тела сладким, обволакивающим теплом.

– Встань. Посмотри ему в глаза. Заставь его молить о пощаде…

Слова проникали под кожу, вены наливались жаром.

– Просто скажи… Просто прими… Я рядом. Я