солнца. Тихонько прикасаясь пальчиками, обследовала всё тельце. Девочка перестала кричать, притихла, лупая синими глазёнками.

Евдокия достала из кармана мелкие камушки, рассыпала их по животику девочки, стала осторожно передвигать, зашептала. Слова сами приходили в голову Евдокии, порой смешные, порой нескладные, но каждый раз они складывались в ответ, давали разгадку.

– Ушли мыши в камыши, теперь в доме ни души. Эти камни как алмаз, прокатаю восемь раз…

Тетка Фрося смотрела недоверчиво, а в глазах Тихона Евдокия заметила восхищение.

– Нечего пялиться, – сказала она парню, продолжая катать камушки. – …эти камни как алмаз, прокатаю восемь раз…

Прокатала животик, перевернула и проделала то же со спинкой.

– Они скажут, не обманут, что с ребёнком… Это сглаз! – сказала она уверенно, оборачиваясь к матери.

– И что теперь делать? – Тётка Фрося зажала рот руками, сдерживая рыдания.

– Запарь чистотел, купай пока в тёплом отваре, аккуратно струпья смывай. Сильно не скобли, потихоньку. Да смотри, чтобы в ротик чистотел не попал, ядовитый он. Когда узнаешь, кто сглазил девочку, тогда и вылечим окончательно.

– Да как же я узнаю?

– Ну, это просто.

Евдокия собрала отработавшие камушки. Их оказалось семь штук.

– Видишь, они все разного цвета. Каждому камушку дай имя человека, которого он напоминает. Вспомни, кто к вам приходил и смотрел на малую.

Фрося непонимающе уставилась на камни.

– Ну, чего ты не понимашь, мамка? – оживился Тихон и принялся раскладывать камушки. – Этот, серый камень на бабку Полину похож, красный – на тётку Лукерью, а чёрненький – у нас дедом Трофимом будет…

– Ладно, дальше сами. Запомните, какому камню какое имя дали. А я пойду, – сказала Евдокия.

– А что дальше-то? – крикнул вдогонку Тихон.

Евдокия обернулась.

– Скоро к вам в гости тот человек заявится. Кто первый в избу придёт – тот и сглазил девочку. Вы его камушек-то в речку и бросьте. Пусть Тихон подальше от берега вглубь закинет. Слышь, Тишка, – в самый омут камень забрось!

На другой день Тихон снова пришёл.

– Дунь, а Дунь, выйди! – позвал он с улицы.

– Чего тебе? – спросила Евдокия, а у самой сердце зашлось.

Боялась признаться себе: ждала Тихона, выглядывала из-за забора его кудрявую голову. Евдокия накинула на голову платок, вышла на улицу.

– Ты велела камень тот в реку выкинуть, а с остальными что делать – не сказала, – скороговоркой выпалил Тихон.

– Узнали, кто сглаз учинил? – строго спросила Евдокия.

– Бабка Полина в тот же вечер пришла. Она? Только мамка не верит – не может родная бабка внучку сглазить.

– Иногда ненароком сглазить можно, по неосторожности. Скажи, эта ваша бабушка восхищалась громко, нахваливала внучку?

– Ну да, – припомнил Тихон. – Как пришла, так всё время приговаривала: ах, какая милая, красивая да пригожая!

– Ну, вот и подтверждение. Она хвалила, а нечистый позавидовал. Ну, а верить или не верить – дело ваше. Ты камень-то выбросил?

– Да вот он. – На его ладони поблескивал серый камушек. – Пойдём вместе на реку, вдруг я чего не так сделаю.

Они шли к реке, любовались весенним солнышком, синим небом, вдыхали аромат трав, слушали пение птиц.

Река совсем недавно отступила после выхода из берегов и несла полные воды с большой скоростью.

– Кидай, Тишка, сейчас везде глубоко.

Тихон размахнулся. Камушек тихонько булькнул, по тёмной воде побежали круги. Тихон обернулся, ища одобрения.

– Кидай и другие, коль мамка не верит. А Глубарю веселье!

Тихон проводил до калитки, несмело взял её ладонь в свою.

– Выходи вечером, Дуняша, прогуляемся.

Евдокия кивнула и убежала в избу.

Они встречались всё лето. Она любила трогать его золотые кудри, он восхищался её рассказами о травах и камешках. Гордился:

– Вот какая ты у меня умная!

Объятья и поцелуи румянили щёки, разжигали кровь. Под старым дубом, что рос в поле, Тихон признался ей в любви. Начали подумывать о свадьбе. Ну, не на этот год, на следующий… Евдокия впервые за долгое время чувствовала себя счастливой.

Однажды, когда Евдокия возвращалась домой поздно вечером, Аглая сидела на лавочке под окном.

– Думаешь, я не знаю, где ты пропадаешь… – тихо сказала она.

Евдокия замерла. Сначала хотела солгать, но перед этим взглядом – колючим, пронзительным – смысла не было.

– Это не твоё дело, бабушка, – грубо ответила она.

Аглая покачала головой, долго молчала.

– Сядь, – повелительно сказала она и положила ладонь на лавку рядом с собой.

Евдокия ещё надеялась, что бабушка просто пожурит её, но внутри уже зрела тревога.

– Коль уж ты думаешь, что знаешь жизнь, расскажу тебе, что будет, если ты выберешь любовь.

Вокруг стало тихо, даже комары перестали звенеть.

– Первое. Любовь – это слабость. Это уязвимость. Любовь делает человека беззащитным. Нечистый – всегда бьёт в самое слабое место. Сегодня ты держишь любимого за руку, а завтра на твоих глазах он будет корчиться в страшной лихорадке, и ты ничего не сможешь сделать. А хужей всего – ты будешь знать, что виновата именно ты. Второе. Если ты попытаешься создать семью – ты потеряешь силу. Дитя, рождённое знающей, всегда забирает её силу. Всегда. И чаще всего – мать умирает при родах. А если и выживет – останется пустой, как высохший колодец. Ты будешь жить, но не сможешь больше никому помочь. Ни себе, ни другим. И третье. Что бы ты ни выбрала – ты будешь страдать. Если останешься одна – будешь тосковать, смотреть на других и думать: а вдруг у меня бы получилось? А вдруг бабка просто пугает? Если выберешь любовь – потеряешь либо любимого, либо самоё себя.

Евдокия пыталась возразить:

– Но ведь любовь – самое лучшее, что может случиться с человеком.

Аглая смотрела пристально, будто видела насквозь и саму Евдокию, и её будущее.

– Знахарка не может быть счастливой, Дуняша. А ты знахарка. Сильная знахарка, – повторила она.

– Зачем мне это, если любить нельзя? – по щекам Дуняши потекли слёзы.

– Да, это груз, – подтвердила Аглая. – Нести такую ношу в одиночку – великая тяжесть. Но и великая сила.

Евдокия молчала. Щемило в груди, в горле стоял ком.

– Я не просила этой силы! Почему я?!

Аглая вздохнула и рассказала:

– Бабка твоя, Марьяна, должна была отдать мне своего первенца – отца твоего. Долго я к ней ходила, разговаривала… Твой отец мог стать знахарем и не хуже меня, а может, и сильнее. Но Марьяна умоляла, плакала: Ефим – единственный ребёнок, выстраданный, поздний… Не смогла я его забрать, не тварь же я бесчувственная.

Аглая тяжело вздохнула и, глядя на закатное солнце, продолжала:

– Мне уже давненько уйти надо было. Долго живу, чужой век заедаю. Старая я уже тогда была, давно