Значит, скоро…

– Смотри, Дуня, какие дружные, – показал Ванятка на двух цыплят, ходивших по двору парочкой. – Они даже из-за червяка не дерутся, честно пополам разделили!

– Прям как мы с тобой! – сказала Дуняша и добавила: – Неразлучны два цыплёнка, братик Ваня и сестрёнка!

Они засмеялись.

На крыльцо вышла мать, позвала:

– Иди, Дуняша, возьми ляльку, покачай. Все руки мне отмотала, горластая.

Дуняша взяла на руки завёрнутый в тряпки орущий красный комочек, положила на лавку.

– Ну чего ты, малая? Кричишь и кричишь. Дай мамке роздыху-то.

Дуняша размотала тряпки, осмотрела ручки, ножки, погладила напряжённый животик и вытащила из складки между ногой и тельцем длинный волос. Повернулась к матери:

– Видишь, что её беспокоило? Чесала, поди, волосья над люлькой, вот и обронила. Глядеть же надо. А ты трясёшь и трясёшь. Чуть мозги ребёнку не вытрясла.

– И то, как я недоглядела, – сказала Варвара, устыдившись, что не заметила такой простой причины беспокойства новорождённого младенца.

Варвара завернула младенца в чистые пелёнки и приложила к груди. Благодарно посмотрела на Дуняшу, в который раз удивляясь мудрости и недетской рассудительности старшей дочери.

– Умница ты моя. Что бы я без тебя делала?

Вскоре пришёл отец. Потрепал за вихры Ванятку, обнял Варвару, с улыбкой посмотрел на сопящую в колыбельке младшенькую и, даже не взглянув на притихшую Дуняшу, сказал:

– Ну, что, нашей Дуне-то вчера семь исполнилось. Пора…

Мать сморщилась, зажала ладонями рот, сдерживая рыдания.

– Может, не надо, Ефим? Может, как-нибудь обойдётся?

– Снова да ладом. Нет, не обойдётся. Я слово дал. И ты прекрасно знаешь, почему я это сделал. Долги надо платить.

– Может, попозже, – продолжала возражать мать. – Пусть хоть Дашутка подрастёт. Как я без помощницы с малой справлюсь?

Отец впервые взглянул на Дуняшу и тут же отвёл взгляд.

– Тяни, не тяни, а отдавать девку придётся. Лучше сейчас: легче привыкнет, пока не выросла.

Родители загодя готовили Дуняшу к тому, что отдадут её на обучение бабке Аглае. Говорили, что Дуняша – не обычная девочка, ей уготована особая жизнь, трудная и почётная. Говорили. Но Дуняша до последнего не верила, что это произойдёт. Как можно отдать родное дитя чужой старухе? А у неё самой, у дочки своей, они спросили? Хочет ли она становиться знахаркой?

Бабка Аглая была, конечно, не совсем уж чужой. Она часто приходила к ним в дом, вела длинные разговоры с матерью, отцом. На Дуняшу глядела пристально, будто хотела просветить насквозь. От этого взгляда становилось не по себе. Но Дуняша не жаловалась, не убегала, смотрела приветливо. Почитала, как родную бабушку. Так велела мать. Послушно относила бабке гостинцы, иногда помогала прибирать в доме. Дуняша надеялась, что старуха передумает, откажется отнимать её у родителей.

– Мы не передумаем, – сказал отец, нажимая на первое слово. – Собирайся, дочь. Отведу тебя, пока светло.

– Ой, погоди, Ефим! Дай хоть накормлю дитя! Как голодного ребёнка в люди отправлять?

– Ну что ты причитаешь, Варюшка? Не на Луну же провожаем. Корми, конечно. Ешь, Дуня, да пойдём.

Дорогу заслонил Ванятка: перегородил деревянной сабелькой калитку.

– Не надо Дуню отдавать! Как мы с мамкой без неё будем? – сердито кричал он отцу, едва сдерживая слёзы.

– Так надо, сын. Теперь ты старший, защита и опора. Охраняй мамку с Дашуткой. Я скоро вернусь.

Дуняша подошла к брату, крепко обняла его и прошептала на ухо:

– Неразлучны два цыплёнка – братик Ваня и сестрёнка.

Бабка Аглая встретила улыбкой. Но разве можно сравнить улыбку старухи – с маминой? Вокруг маленьких бесцветных глаз побежали морщины, избороздили щёки, кожа лица стала походить на корявую кору одинокой сосны рядом с домом мельника. В растянувшейся прорехе рта мелькнули коричневые пеньки зубов. Жёсткой рукой с корявыми пальцами Аглая взяла за плечо и подтолкнула Дуняшу к крыльцу. Старые ступени заскрипели, усиливая тревогу.

Дуняша оглянулась на отца. Ефим переступал с ноги на ногу, в глазах что-то блестело. Может, передумает? Не передумал. Отец отвернулся, утирая рукавом слёзы, и быстро зашагал прочь.

Войдя в избу, девочка разыскала взглядом красный угол, перекрестилась, как учила мать.

Дуняша и раньше была в доме знахарки. Но теперь разглядывала его совсем другим взглядом – взглядом человека, которому придётся здесь жить. Дуняше здесь не нравилось всё: наполненный чужими звуками полумрак, чужие запахи, чужие вещи.

– Вот твоё место, здесь будешь спать. – Аглая показала на лавку у окна. – Узелок можешь положить в сундук. Специально для тебя освободила.

Большой старый сундук распахнул пасть и охотно заглотил маленький узелок. Вещей родители дали с собой немного, узелок смотрелся на дне сундука такой же сиротинкой, какой чувствовала себя Дуняша в чужом доме.

– Ничего, привыкнешь. И сокровищ накопишь собственных, – прочитала мысли бабка Аглая. – Жить тебе здесь долго, обрастёшь вещами, как огород мокрецом.

Знахарка укрылась пёстрым лоскутным одеялом и, отвернувшись к стене, захрапела.

Дуняше досталось простое серое одеялко. Она долго не могла уснуть. Жгла обида на родителей. Как они могли отдать родную дочку чужой старухе? Почему? В чём она провинилась перед ними?

Утром Аглая разбудила чуть свет.

– Вставай, деточка! Петухи уже три раза пропели.

– И что с того? – спросонья Дуняша не поняла, при чём здесь петухи.

– А то, что ложиться и вставать надо с курями.

– Зачем? – продолжала перечить сонная Дуняша.

– Будешь иметь золотое зерно дня, – непонятно сказала Аглая и, повернувшись к двери, добавила: – Догоняй!

Древняя старуха и семилетняя девочка бродили босиком по мокрой от росы траве. Дуняша сперва ставила ступни в мокрую холодную траву неохотно, опасалась: вдруг кто укусит, змея или паук какой. Аглая успокаивала:

– Не бойся, все твари божии знают, когда к ним с добром.

Она собирала в холщовую сумку листья земляники, пастушью сумку, крапиву, тимьян, объясняя пользу каждой травки.

Взошло солнце. Каждая капля росы на зелёном лугу заиграла драгоценными искрами. Постепенно думы о том, какая она несчастная, покидали голову Дуняши, тело наполнялось бодростью, а душа спокойствием. Она смотрела на зелёную траву, вглядывалась в цветки, доверчиво открывающие солнцу разноцветные венчики. Лазоревые – будто мамины глаза, жёлтые – как само солнышко, а эти, похожие на солдатиков, напоминали братца Ванюшу.

После обеда Аглая прилегла отдохнуть, а Дуняша, разложив под навесом собранные травы, отправилась за водой. Бабушка велела спуститься к ручью, который протекал в овраге за домом. На берегу блестели на солнце разноцветные камушки. Дуняша зачерпнула полведра воды – больше не унести – и, набрав в подол камней, вернулась домой.

Она сидела на крылечке и любовалась своими первыми приобретёнными на новом месте сокровищами.

– Дунька – приживалка, нищая хабалка! – раздались звонкие голоса.