навку, подсказывала, как от неё избавиться. Говорила тихо, неторопливо, будто нитку долгую пряла. А потом вдруг сказала:

– Тебе помощь Шугаря́ нужна. Чтобы не морочил, а наоборот, помогал.

– Что за Шуга́рь ещё? – нахмурился Ефим.

– Хозяин леса, лешак по-простому.

Ефим кивнул. Сказы про лешего слышал, но не думал, что к нему придётся идти за помощью.

– С грамотой я тебе помогу, – продолжала Аглая. – Её не каждый может правильно составить, да и писать надо особым образом. А ты пока подготовь подношения. Бутыль браги да пирог с капустой.

Ефим удивлённо посмотрел на неё:

– Зачем ему такие гостинцы?

Аглая усмехнулась.

– А что, если нечистый, то не ест и не пьёт? Эх ты, чернота. Не чужды им все благости да прочие человечьи радости. А Шугарь так и вовсе любит всё людское. Да и самих людей… Точнее, человечьих баб не прочь в жёны взять.

Ефим, конечно, знал о всяческих ритуалах, которые блюсти положено. Отец ещё с детства учил: идёшь на рыбалку – задобри Глубаря, иначе тот натравит своих рабов-утопленников, и те сети рвать будут. Вот и в тот раз…

– Вот, вот, – подтвердила Аглая. – Первую рыбу Глубарю не отдал, сам съел, да ещё и камнями в реку кидался… Поэтому навка к тебе и явилась.

Ефим густо покраснел: вот ведь, не говорил старухе про это, а она знает.

Стыдно стало Ефиму. Отмахивался он от всего этого, считал пустыми суевериями. Хотя всё вокруг было пропитано странным, потусторонним, неведомым. Да и сам он не раз видел всякое – своими глазами, не в сказках, не в снах. Только привык объяснять да логике подчинять.

А выходит, не всё в этом мире людской логике покоряется…

– Ну, хватит рассиживаться, – сказала Аглая, – иди за подношениями. Как всё соберёшь, приходи обратно. Я к тому времени грамоту подготовлю да словам обучу, которые сказать нужно. Варвару твою выручать надобно.

– Да, бабушка, я всё сделаю, лишь бы Варвару вернуть. Люблю я её, жениться хочу.

– Весь в мать свою пошёл, – улыбнулась бабка. – Поторапливайся, внучек. Будем верить, что жива твоя невеста…

Сердце Ефима неприятно кольнуло. Не хотелось думать, что Варвара может пострадать. А может, он просто боялся смотреть правде в глаза.

На улице стояла духота. Чёрные тучи застили небо. Поднимая пыль, дул ветер.

– Сходи в баню, сынок, – сказала Марьяна. – С покосу же пришли. Отец уже попарился.

И то, кожу щипало от пота да налипших на тело травинок: весь день на жаре на стогах простоял. Взяв у матери чистое бельё, Ефим направился в баню. Смыл пот и грязь, напарился. Присел на лавку отдышаться.

В углу под полком зашебуршало.

– Ну, чего тебе? – грубовато спросил Ефим.

Никто не ответил. Только зашевелился листиками веник, которым он только что хлестал себя по бокам. Ефим заворожённо смотрел на чудо: невидимыми руками веник превращался в чучело. Обозначилась голова, отделились перевязанные прутиками ручки-ножки. Куколка приподнялась на лавке, будто просила взять её с собой.

– Понял, всё понял, батюшка, – неожиданно для себя сказал Ефим. – Возьму, утром зайду, пусть полежит пока.

Выйдя из бани, попал под ливень: наконец-то разразилась гроза. Небо метало молнии, сердито гремело громом. С силой обрушивались на землю потоки воды.

Наутро Ефим взял у матери пирог с капустой, у дядьки Прохора купил бутыль браги.

Зашёл в баню за куклой из банного веника. Рядом на лавке лежал кривой нож. Ефим повертел его в руках, не понимая пользы. Потом завернул в тряпицу, сунул в холщовую сумку вместе с чучелом. Авось, пригодится.

У Аглаи тоже всё было готово. На берестяном полотне чернели загадочные надписи. Ефим не стал спрашивать, что там написано, доверился бабке.

Благодарность свою не забыл – передал Аглае от матери свежий хлеб, мёд и кусок сала.

– Доброе дело делаешь, внучек, – молвила бабка, перекрестив его на прощание.

Ефим поклонился, взял дары и пошёл через поле к нужному месту, где положено гостинцы Шугарю оставлять да грамоту с прошением.

Лес стоял молчаливый. Давил тишиной, напряжённо ждал. Не слышно ни пения птиц, ни шороха ветра в кронах.

Ефим уложил на пень подношения, вполголоса заговорил:

– Шугарь, хозяин древний, мудрый. К тебе на поклон пришёл. Я тебе хлеба, ты мне – дорогу верную. Я тебе пироги, ты меня – не кружи по лесу. Я тебе брагу, ты мне – покажи, где возлюбленная моя.

Аглая наказала: после слов уходить, не оборачиваясь. Даже не думать оглянуться, посмотреть.

Так Ефим и сделал.

Вот только как понять, принял ли Шугарь подношение и поможет ли ему, – тут ответа никто дать не мог. Но идти вглубь леса, в неведомое, туда, где нечисть замешана, без прошения – дело гиблое.

Под густыми кронами деревьев царил мрак. Рядом с молодой порослью стояли деревья, приготовленные к смерти. Они раскачивали седыми прядями мха-бородача и тёрлись друг об друга шершавыми стволами, издавая жалобные стоны, от которых щемило сердце. Под их корнями валялись уже мёртвые деревья, покрытые мхом. Приходилось перелезать через трухлявые преграды и обходить стороной раскидистые коряги.

Однако больших препятствий лес не чинил и кругами не важивал. Вскоре Ефим вышел к речке, туда, где всё началось. Солнце стояло в зените, вода мерцала, как расплавленное золото. Он замер, прислушиваясь к своим ощущениям, пытаясь понять, куда могла увести нечисть Варвару.

Но как это понять?

Мать говорила: настоящая любовь сильнее любого зла, любого заговора-приворота. Никакая беда не страшна, если любишь искренне, всем сердцем.

Ефим засомневался.

Почему тогда он не знает, где искать Варвару? Почему сердце молчит?

Зашевелился в сумке за плечами банный веник, напомнил о себе. Ефим взял его в руки и бережно опустил в воду.

– Забери эту куклу в дар, Глубарь, у неё родных и близких нет. По ней никто плакать не будет, а таких, как мы, не бери. Верни мне мою Вареньку, Хозяин, – проговорил он, сам не зная, откуда слова такие взялись. Не иначе, баенник подсказал.

Резко подул ветер. Река вдруг вздыбилась валуном величиной с дом. Потоки воды медленно схлынули и обнажили громадную рыбью голову. Она глядела прямо на Ефима четырьмя блестящими глазами, каждый был размером с таз. Ефим попятился. Чудище раззявило страшную пасть, утыканную двумя рядами острых зубьев, и одним махом заглотило куклу из банного веника. Ефим стоял, боясь пошелохнуться.

Глубарь начал медленно разворачиваться, на берег нахлынули волны. Ефима окатило фонтаном брызг. В одночасье намокли порты и рубаха, волосы прилипли ко лбу. Но вот в воздух взметнулся гигантский щучий хвост, махнул, будто прощаясь, и всё стихло.

Очарованный Ефим