стоял ещё какое-то время, наблюдая, как ходят по воде неспокойные круги. Но вот вода снова стала гладкой.

Тут же на блестящей поверхности возник сам собой образ: мокрая, простоволосая Варенька тянет к нему руки, губы дрожат в беззвучном плаче… Зовёт. Просит забрать её. А сама вязнет в болоте будто.

Болота…

В его ночном кошмаре она была на болотах! Вот оно!

Ефим резко выдохнул, ополоснул лицо в реке и направился в чащу.

Долго блуждать не пришлось. Под ногами стало мягко чавкать, воздух наполнился тяжёлым запахом гнили, сгустился, стал осязаемым, липким.

Деревья здесь стояли кривые, будто скрюченные подагрой да утином старики. Никого слышно не было. Глухо, словно в мире ничего живого не осталось.

Ефим пошёл по вешкам мимоходных охотников, чтобы не угодить в топь.

Солнечные лучи и днём сюда едва пробивались, а сейчас, когда свет уже прятался за горизонтом, вовсе тонули в плотной завесе кривых деревьев. Тягучая тьма сгущалась, будто сама земля её выдыхала.

Ефим замер. Почудилось… Будто что-то плеснуло в стороне. Вода? Или кто там?

– Варя, это я, – позвал он негромко.

Осторожно пошёл вперёд, внимательно ступая по узкой размокшей тропке. Коряги цепляли одежду, словно пытались удержать, не пустить дальше. Норовили спихнуть с узкого пути. Вешки встречались реже, и Ефиму оставалось только вглядываться в тропу до рези в глазах.

И вдруг…

Где-то из-за деревьев послышался всхлип. Тоненький, жалобный, знакомый.

– Варя! – Ефим рванулся на звук.

Нога соскользнула, но он удержался, вцепившись в корягу.

– Я здесь, – послышался родной голос любимой.

– Варюшка, я пришёл. Я здесь, родная!

Ефим выбрался на небольшой пятачок земли. Впереди, в затянутой тиной и ряской воде, на бугре, который будто само болото отрыгнуло, стояла Варвара.

Такая же, как во сне: в мокрой ночной рубахе, липнущей к тоненькому телу. Волосы распущены, личико покраснело от слёз, губы дрожат в жалобном плаче. Она тянула к нему хрупкие нежные руки, умоляла:

– Миленький, ты пришёл… Я уж и не надеялась.

– Что же ты говоришь, как бы я тебя бросил, глупая.

Ефим шагнул вперёд – и нога ухнула в глубину. Он едва успел откинуться назад, спасаясь от жадной трясины.

– Забери меня, пожалуйста. Мне страшно. Мне холодно, – причитала Варвара.

– Сейчас, родная, сейчас…

Ефим лихорадочно соображал, как вытащить её. Казалось, рукой подать, но это болото – утянет, как пить дать.

– Давай я тебе корягу кину, ты за неё держись, а я тебя вытяну.

– Нет! – всхлипнула Варвара. – Я боюсь! Там, в воде, кто-то есть… Забери меня… Пожалуйста… Я боюсь!

И разрыдалась, жалобно, душераздирающе, обжигая этим плачем сердце Ефима.

– Сейчас, милая, сейчас… Я поищу что-нибудь. Я тебя заберу. Подожди немножко…

Ефим оглядывался вокруг, ища хоть что-то, что могло бы помочь. Ругал себя, что не взял хотя бы топорик, да даже верёвку не сообразил прихватить. Вот дурак. Дурак полный. Кто ж знал, что найдёт Варвару на болоте…

Эх… Верёвку бы…

Он прикинул: можно было бы разбежаться, перепрыгнуть к ней на холм. Ну, перепрыгнет, а дальше что? Обратно как? Да и она не допрыгнет – разбегу негде взять. Засада.

Может, сбегать к речке, к отцовской землянке? Там верёвок полным-полно на гвоздике…

Но это ж двадцать вёрст туда-обратно. А ну как уйдёт – а навка вернётся? Что тогда? Что, если сделает что-нибудь с Варварой? Нет, нельзя уходить.

Думай, дурак, думай.

Варвара рыдала пуще прежнего, не давая соображать, не давая оценить обстановку. Умоляла Ефима, тянула руки, просила:

– Я так замёрзла, продрогла… Сил моих больше нет… Миленький, иди ко мне… Согрей меня…

Её слова разрывали сердце, но что-то внутри кричало: прыгать нельзя. Не выберутся оба. Увязнут.

– Варя, послушай. Мне нужно сходить за верёвкой, другого выхода нет. Я быстро.

– Нет! Только не оставляй меня одну! Прошу! Только не оставляй!

– Варя, милая, если я не схожу за верёвкой, я не смогу тебя вытащить! А эта мерзость может явиться с минуты на минуту!

При слове «мерзость» Варвара резко перестала рыдать и всхлипывать. Застыла. Тишина повисла в воздухе, напряжённая, как перед грозой.

– Мерзость, говоришь? – Варвара утёрла нос, подняла взгляд. – А как тогда на реке целовал? Не мерзкая была?

Ефим побледнел. Лицо его изменилось. Откуда Варвара узнала?.. Неужто нечистая наболтала?

– Варя… Она на меня кинулась, я и увернуться не успел. Богом клянусь, не было ничего такого.

– Ну-ну… И рубаху ты ей свою не отдал и в землянке с ней не был? Не смотрел на неё голую? Не хотел воспользоваться?

– Да что на тебя нашло?! Неужели не веришь?

– Докажи…

– Да как же я это, по-твоему, сделать должен?

– Прыгай сюда. Ко мне.

– Варя, это бессмысленно. Мы с тобой там оба застрянем.

– Если не прыгнешь, значит, было у вас что-то… – сказала она и повернулась спиной.

Волосы ровной полосой спадали на худые плечи.

Ефим снял с плеча сумку, нащупал тряпичный свёрток. Что-то длинное, твёрдое – не то. Поискал другое, вот оно! Вынул, развернул. Тонкая косица пшеничных волос, повязанная нежно-розовой лентой – Варин оберег.

А у этой Варвары, стоящей на холме среди болота, волосы отливали зеленью. Ни следа состриженной пряди…

– Варь, а помнишь, мы у той ивы с тобой о свадьбе говорили? Думаешь, я бы стал такое обсуждать, если бы не хотел с тобой всю жизнь прожить? Разве стал бы голову тебе морочить, если бы гулять хотел?

– Помню… Но всё же… Обещания легко давать, а ты делом докажи. Прыгни сюда, а потом уже вместе придумаем, как обратно перебраться.

– Вот ты и попалась… – сказал Ефим, крепче сжимая в руке косицу.

– Что? – Варвара недоумённо обернулась.

– А то, что не под ивой это было, а под нашим дубом! Да только откуда тебе знать о том, а? Ты же тварь речная-болотная, а не Варенька!

Неправдышняя Варвара осклабилась, спина её выгнулась, подёрнулась рябью. Рубаха осыпалась пеплом, волосы потемнели, приобрели насыщенный болотный цвет. Там, где только что стояла Варвара, теперь была она – навка. В своём настоящем обличии.

Это уже не та загадочная красавица из реки. Кожу навки покрывала мерзкая слизь, руки и ноги блестели чешуйками. Зрачков не было – сплошные чернильные радужки, наполненные зловещим блеском. Лицо бледное, заострённое, изо рта выглядывал частокол мелких острых зубов.

– Догадался… – прошипела она. – А ты и вправду не такой дурак, как остальные.

Ефим сплюнул, сжав кулаки.

– Где она?!

– Подойди ко мне, я тебе на ушко прошепчу…

– Чего ты хочешь? – спросил Ефим, голос его был твёрд, но внутри всё кипело.

– Вестимо… Тебя хочу. Ты мой суженый. Венок мой поймал,