class="p1">Ефим затаил дыхание. Варварин венок всё не появлялся… Сердце неприятно сжалось. «А вдруг ко дну ушёл…» Но не успел он себя накрутить, как из темноты показался нарядный веночек: двуцветные цветочки иван-да-марьи, жёлтые свечки медвежьего уха…Венок оказался на самой струйке и поплыл быстрее других. Ефим поспешил выхватить его из потока, опасаясь упустить. Присмотревшись, засомневался: разве у плакун-травы цветки тёмно-синие? Вроде бы Варя розовые показывала. «А, в темноте все кошки серы!» – подумал он и повернул к берегу.

И вдруг его дёрнуло воспоминание. Перед глазами всплыло лицо девицы… Губы… Холодные, настойчивые пальцы… Глаза… Тёмно-синяя глубина гиблого омута.

Ефим мотнул головой, прогоняя навязчивый образ.

– Ты чего, Ефим? Айда к берегу. Пошли к девчатам.

– Да… да… – пробормотал Ефим.

Ефим шагал по берегу вверх по течению с венком в руках, и сердце его билось ровно, уверенно. Он ждал, что Варвара выйдет к нему сама, с той самой улыбкой, что грела душу. Лица встречных девчат были бледны, глаза тревожны. Они переговаривались, бросали косые взгляды, а едва поравнявшись с ним, ускоряли шаг и убегали, будто и не было их.

Что за суета? Ефим нахмурился, но продолжил путь. Впереди ещё шли девчонки. Но и среди них Варвары он не увидел. Спину ожгло холодом. Девки примолкли и подозрительно смотрели на Ефима, а венок в его руках вызывал у них ужас.

– Варя! – окликнул он.

Толпа нехотя расступилась. У самой воды, на сером камне, сидела Варвара. Лёгкое платье прилипло к плечам, косы растрепались, тонкие пальцы вцепились в подол. Она плакала.

Ефим бросился к ней, она подняла голову. Глаза красные, заплаканные, но взгляд… Сначала она увидела его. Потом венок.

Её лицо исказилось. Губы дрогнули, она вскочила, будто её хлестнули крапивой, и рванула прочь.

– Варя! Да стой же!

Он обернулся к девкам. Те опустили головы, спрятали взгляды. В груди сдавило.

– Что случилось?!

– Венок Варвары… Он ко дну ушёл…

Мир вокруг закачался.

– А этот? – он поднял венок. – Чей он тогда?

Никто не признал его своим.

Тишина. Нестерпимая, давящая, тяжёлая, как свинец.

Ефим не выдержал, выругался сквозь зубы, отошёл в сторону, пытаясь осмыслить происходящее. Сердце гулко стучало в груди, отдавалось в висках. Как так вышло? Кто мог так мерзко подшутить?

В зарослях рогоза послышался шорох. Треск сухих стеблей, резкий всплеск воды. Там ворочался кто-то крупный. Двигался в его сторону.

Ефим сделал шаг вперёд, сердце ухнуло в пятки.

Она стояла по грудь в воде, недвижная, как речная тень. Волосы прилипли к плечам, губы тронула тонкая, хищная улыбка. Глаза…Чернильно-синие, глубокие, как омут.

Но никто, кроме Ефима, туда не смотрел. Никто не слышал шороха и плеска. Никто не видел её – давешнюю голую девку с Чёрной речки.

Ефим стиснул зубы, метнув венок прямо в её лицо. Он рассыпался, цветы разлетелись, брызгами осели на речной глади.

Но Ефим уже не смотрел – развернулся и бросился за Варварой. Только бы догнать. Только бы объяснить.

Фёдор, отец Варвары, встретил Ефима гневом, преградил путь. Едва тот ступил на их двор, как получил град ругательств, да таких, что уши горели.

– Вон отсюда! – рявкнул Фёдор, не слушая ни слова. – Чтобы ноги твоей здесь не было!

Ефим открыл рот, но не успел вымолвить и звука. Не вышло. Его не спросили, что случилось, не дали объяснить. Грудь сдавило злостью и горечью, но спорить было бессмысленно. Он развернулся и понуро пошёл прочь.

* * *

Дома встретили мать с отцом. Встревоженные, сразу начали расспрашивать, но он не знал, как объяснить всё это. Отмахнулся, мол, устал, и вышел на двор.

Отец последовал за ним.

– Что стряслось? – спросил он, в голосе звучало не просто беспокойство, а что-то ещё.

Ефим вздохнул. Рассказал всё: как Варварин венок ко дну ушёл – девки толковали – к беде. Как сам он выловил ничейный венок. Да, примета купальская, вроде пустяк, безделица, девчонки в неё верят, но чтобы вот так… Ефим не понимал, что случилось на самом деле.

Отец слушал внимательно. Его беспокойство росло.

– Там ещё девка эта… – нехотя признался Ефим. – На рыбалке, на Чёрной речке, была, теперь и тут. Как будто преследует… Юродивая какая-то.

Отец переменился в лице.

– Что за девка?

Ефим почувствовал, как в груди снова заворочалось неприятное предчувствие.

– Да девка как девка. Бродяжка какая-то. Бесстыжая. Пристала, как банный лист, еле отвадил. Помочь хотел, думал, заплутала или обидел кто, а она… Да ну её, дура голая.

– Постой, сын, расскажи-ка мне с самого начала: ты гостинец, что мать собрала, Глубарю отдал?

– Конечно, отдал, – твёрдо ответил Ефим. – И присказку не забыл: «Ловись, рыбка, большая и малая!»

– Молодец, – одобрил Клим. – А первую пойманную рыбку отпустил к Хозяину?

Ефим покраснел.

– Нет, не отпустил, позабыл совсем, – сознался он. – Да и как было отпустить? Они же сразу две попались: сперва окунёк, а потом, уже на лету его заглотила щука. И кого прикажешь отпускать? Окунь уже дохлый, она его здорово зубами помяла. А щука – вроде как уже не первая, а вторая…

– Ох, – нахмурился Клим. – Это же тебе знак был от Хозяина. И что ты с ними сделал?

– Зажарил на углях и съел, – упавшим голосом сообщил Ефим.

– А вот это уже совсем худо! – помрачнел Клим. – Это же сам Глубарь к тебе под видом щуки вынырнул. Скажи, а хотя бы камни ты в речку не кидал?

Ефим обмер.

– Кидал, – признался он. – Запустил камень, когда эта девка из воды вынырнула. Круги от него громадные пошли.

Ефим совсем сник, понимая, сколько глупостей он совершил.

– Эх ты! – сказал Клим. – Учишь тебя, учишь, а ты… Рано тебе ещё на рыбалку одному без отца ходить.

– И что теперь будет?

Отец не ответил. Долго смотрел на Ефима молча, потом наконец сказал:

– Ладно, сын, пойдём. Утро вечера мудренее.

Сон не шёл. Ни к Ефиму, ни к родителям.

Ефим лежал, глядя в потолок, и слышал, как за стеной мать с отцом о чём-то шептались. До него доносились обрывки: «Бабка Аглая», «А вдруг и к нему», «Как тогда к тебе», «Мерзость». В голосе матери слышались горестные нотки.

Тогда? Когда тогда? Какая мерзость?

Вопросы ворочались в голове, путались, вязли в мутной полудреме.

Так и уснул Ефим – с тяжестью в груди, с тревожным осадком, что тянул его вглубь тягучего, беспокойного сна.

Прошла неделя. С той самой ночи Купалы Ефим не видел Варвару. Он пытался выспросить у подружек, как она, что с ней, но девки многозначительно переглядывались и уходили от разговора.

А