– Да ничего, зашиб только, – ответил Клим, морщась от боли.

– Ты присядь, вытяни ногу-то, дай пощупаю, – с беспокойством сказала Марьяна.

Клим присел на бревно, и, любовно поглаживая Марьяну по спине, пока она смазывала его ногу мазью из корней лопуха, повторил:

– Ничего, зашиб малость, до Ефимкиной свадьбы заживёт!

Марьяна вдруг рассердилась:

– Говорила вам, рано вы стройку затеяли. Надо сначала сосватать девку, и уж коль дело слажено, тогда и дом строить! – ворчала она.

– Но чего ты, мам, недолго осталось: Варвара сказала, после Ивана Купалы ждать сватов будет.

– Поживём – увидим. Рыба в реке – не в руке, – продолжала ворчать Марьяна, перевязывая ногу мужа чистой тряпицей.

– Кстати ты о рыбе-то вспомнила, – сказал Клим. – Мы же с сыном на рыбалку завтра собирались. Эх, погодка стоит! На Чёрной речке сейчас самый клёв!

– Нечего и думать, с больной ногой идти. Дома сидите, рыбаки!

Марьяна поднялась с колен и направилась в дом.

– Да я и один справлюсь. Батя всему меня обучил. Сдюжу! – сказал Ефим.

Марьяна обернулась, покачала головой, но ничего не сказала: знала, что спорить с сыночком, если тот что-то затеял, себе во вред.

После обеда Ефим принялся готовить снасти. Развесил во дворе сети, проверил, нет ли дыр, не оборвались ли верёвки.

Прихрамывая, подошёл отец:

– Куда тебе одному с сетью справиться. Возьми с собой ве́тель, одному с ним сподручней!

И то верно. Ефим разложил ветель на земле. Согнув свежий ивовый прут, заменил сломанный обруч и, обнаружив несколько дыр, уселся чинить.

Челнок ловко сновал в его руках. Латая прорехи льняной нитью, Ефим улыбался. Его мысли то и дело возвращались к Варваре. Хоть бы на миг выкинуть её из головы! Да куда там. Что бы он ни делал, перед глазами всегда стоял её образ: пшеничного цвета волосы – мягкий шёлк на плечах, глаза – чистое утреннее небо, голос – весенний ручей.

В небе разливался закат, окутывая деревню золотистым светом. Наконец пришло время, когда можно вырваться из дома. Ефим прибрал снасти, оглянул двор: к завтрему всё готово.

Пригладил ладонями вихры и поспешил на встречу с любимой.

Перескочил через канаву, обогнул кусты и выбрался на поляну у старого дуба – их место. Варвара стояла под деревом, склонив голову. Пшеничная коса лежала на плече. Ветер тронул выбившуюся прядку волос, она мягко качнулась, коснулась нежной щеки.

– Дождалась? – выдохнул он, подходя ближе.

– Как же не дождаться? – Она улыбнулась, будто солнышко выглянуло из-за дерева, передумав уходить за лес.

Он держал тёплые руки в своих ладонях, смотрел в ясные глаза.

– Варя, хватит ждать. Давай уже сватов к вам пошлю. Мы с отцом новую избу ставить начали.

Варвара опустила взгляд, но улыбка не исчезла.

– Ты правда этого хочешь?

– Давным-давно. И ты ведь тоже.

Она кивнула, но в глазах зажёгся лукавый огонёк.

– Давай уже после праздника Купалы. Хочу проверить, угадаешь ли ты мой веночек…

– Конечно, угадаю, – уверенно сказал он.

Солнце медленно уходило за горизонт, оставляя на небе золотое сияние. Ветер поднимался с поля, шевелил траву, пробегал по ветвям старого дуба. Закат окрасил лицо Варвары мягким светом. С каждой встречей она становилась желаннее.

– Ненаглядная моя!

Ефим сидел рядом с любимой и не мог налюбоваться её лазоревыми глазами с пушистыми ресницами, прядкой волос, которую ласкал ветерок, нежной кожей, пухлыми губами.

– Я завтра ухожу на Чёрную речку рыбалить. Вернусь – сразу к тебе.

– Хорошо… – тихо сказала она.

Ефим обнял девушку. Ах, как сладко она пахнет! Терпеть, сдерживать желание становилось всё труднее. Он рывком поднялся. Подал руку Варваре.

– Пора. А то мамка твоя заругает!

Они медленно шли к деревне, взявшись за руки.

* * *

С первыми петухами Ефим уже был на ногах. Снасти собраны, сумка на плече, нож за поясом.

Мать вышла проводить сына. Сунула в руки узелок.

– Зачем? Еду ты уже собрала, в сумке лежит. Много мне одному надо?

– Возьми, угостишь Глубаря́.

– Да кто это такой, матушка? Вроде я один иду, – попробовал пошутить Ефим.

– А он разное обличье принимает. – Марьяна шутливый тон не поддержала, говорила серьёзно. – Может дедом старым прикинуться, а может щукой столетней из воды вынырнуть.

– Ой, матушка. Хватит уже в сказки верить! Чай, не старые времена!

– Не противься, сынок! Уважь Хозяина! Тогда и он тебе поможет.

– Сами с усами, – буркнул Ефим и, приобняв мать, повернулся к лесу.

Марьяна чувствовала необъяснимую тревогу. Она осенила сына крестом и долго ещё стояла, глядя вслед.

Роса стелилась по земле, укрывая траву серебристой влагой. Утренний холод бодрил. В тайге всегда свежо, даже в самое тёплое лето.

У поворота на лесную тропу окликнула Варвара.

– Ефим!

Он обернулся.

– Варя? Ты чего? – удивлённо спросил он.

– Возьми… – Она сунула ему в руку аккуратно перевязанный лентой узелок.

Ефим развернул ткань, внутри лежала тонкая косица светлых, с тёплым пшеничным отливом, волос.

– Что это? – спросил он, улыбнувшись.

– Что-что, о́берег, – шепнула она, стыдливо отводя взгляд. – Прядку волос выстригла специально для тебя.

Он провёл пальцем по косице, потом спрятал дорогую вещицу под рубаху, ближе к сердцу.

– Спасибо, Варенька. Буду беречь как зеницу ока.

– Это оберег должен тебя беречь, глупый, а не наоборот.

– Я ж не на войну ухожу, а на рыбалку, – усмехнулся он. – Не переживай.

Она не ответила, шагнула ближе, лёгкими пальцами коснулась щеки. Он ощутил тепло её ладони. Заглянул в глаза.

– Жди меня, Варя.

Она кивнула, закусив губу, и он, не оглядываясь, шагнул на лесную тропу.

* * *

Тропинка уводила Ефима от деревни, петляя между елями, соснами, осинами. Чутко улавливая настроение ветра, деревья качали ветвями, шелестели листвой и иголками. Солнце пробивалось сквозь зелень, дробилось бликами на траве. Воздух густел запахом хвои и разнотравья.

До Чёрной речки вёрст десять, может, двенадцать. Для него – привычный путь. Каждый год сюда с отцом хаживали. Ноги сами несли вперёд, через папоротниковые овраги, мшистые валежины, мимо колючих кустов малины.

Мысли возвращались к Варваре – её тёплому взгляду, румянцу, лёгкому касанию губ. Скоро он вернётся, всё устроится. До Купалы – рукой подать!

В лесу стояла тишина – не мёртвая, но особенная, наполненная шёпотом листьев, редкими криками птиц. Но порой звуки рвались, будто натянутая нить. Ефим замедлил шаг. В чаще мелькнуло что-то тёмное, не зверь, не птица. Он резко обернулся – ничего. Только трава колыхалась, будто кто её потревожил.

Первый раз он шёл на Чёрную речку один, без отца. По загривку прошёлся ветерок. Не отпускало липкое, навязчивое чувство. Будто кто-то идёт следом. Тихо, точно его тень.