Шаг за шагом она уходила глубже в чащу леса. Колючие ветви цепляли одежду, коряги хватали за подол, но она не останавливалась.

И вдруг мир оборвался.

Тишина окутала, как снежная лавина. Ни ветра. Ни скрипа снега. Даже дыхания не было слышно. Марьяна открыла рот, что-то сказала, но не услышала голоса. Снег лежал ровно. Следы исчезли. Она на месте.

Марьяна развернула мятый лист. Пальцы дрожали – не от холода. Она глубоко вдохнула и начала читать:

– Ты, что в чаще прячешься, в тени сидишь,

Ты, что сердце людское чуешь,

Ты, что любовь не знала, да завистью сердце сожгла…

Воздух дрогнул. Деревья затрещали, расходясь в стороны, словно расступались перед чем-то, что выходило из самой тьмы. Ветви зашевелились, но ветра не было. Только сухой, шершавый шелест, от которого холодок пробежал по коже.

Марьяна не остановилась.

– Лес – твоя плоть, ночь – твой покой,

Но зову я тебя – явись предо мной.

Тьма перед ней сгустилась, затягиваясь узлом, словно живая. Лес затаился и дышал приглушённо, будто огромный зверь, следящий из-за деревьев. Ветви сомкнулись над головой, украв даже слабый отсвет снега. Воздух потяжелел, сделался вязким, липким, будто сотканным из тягучего мёда, заполнял лёгкие, тянул к земле.

Вдруг сверху посыпался снег.

Она подняла голову – и обмерла. Сутулое, неестественно худое, будто скрученное из коряг нависало над ней тело. Длинные, изогнутые пальцы впивались в сучья, удерживая тварь в воздухе. Спутанные чёрные волосы свисали вниз.

Кожа походила на мёртвое дерево – местами грубая, растрескавшаяся, словно кора старого дуба, местами гладкая и бледная, как высохшая береста. Но страшнее всего были глаза. Две чёрные дыры, пустые, но в их глубине шевелилось что-то глубинное, зловещее. Лесовица растянула безгубый рот в уродливой ухмылке. В темноте блеснули острые, неровные зубы.

Но не это было самым ужасным.

Марьяна заметила, как рваная ткань её платья колыхнулась… Там, где должна быть спина, была пустота. Не провал, не тень – ничего. Марьяна смотрела, не отводя взгляд. Страха не было. Она ведь знала, что встретит не женщину, а этакую образину. Лесовица чуть склонила голову, оценивая её. Длинные пальцы пробежались по стволу дерева. А потом она заговорила.

Голос шёл будто из-под земли – глухой, давящий, он сжимал грудь, застывал в крови ледяными иглами.

– Явилась? Не побоялась перешагнуть черту?

Лесовица сползла ниже, зависая перед лицом Марьяны, слишком близко.

– И что дальше?

Марьяна разлепила пересохшие губы, голос дрожал, но звучал ровно:

– Верни мне его…

Лес взорвался хохотом. Диким. Разорванным. Нечеловеческим. Будто смеялись десятки глоток сразу. Эхо ударило по деревьям, с ветвей посыпался снег, земля под ногами дрогнула. Лесовица спрыгнула вниз. Приземлилась с хрустом. Теперь она возвышалась над Марьяной – кривая, скрюченная, наполненная уродливой силой.

– А чем тебе приживало мой не угодил? – прошипела Лесовица, ступая вперёд. – Не такой тёпленький, сладенький, как твой Климушка?

Она ухмыльнулась – губы растянулись слишком широко, трещины на коже разошлись, и в них проступила чёрная гниль.

– Зачем тебе живой мужик? – голос Лесовицы стал тягучим, будто смола. – Ты же ему всё равно ничего дать не можешь. Ты же… Пустышка! – заорала она и впилась в Марьяну немигающим взглядом.

Гнилостный запах ударил в лицо. Но Марьяна не дрогнула. Только усмехнулась, склонив голову набок.

– Ты будто не пустышка? Что ты есть? Гнилушка… – смело возразила она.

Лесовица от неожиданности вздрогнула. Плечи её дёрнулись, чёрные трещины на коже стали ещё глубже.

– Думаешь, если бы он любил тебя по-настоящему, я бы смогла его заманить? – заскрежетала она. – Слаба ваша любовь… Ох, слаба. Легко он отдался в мои объятия.

Лесовица хищно облизнулась тонким раздвоенным, как у змеи, языком.

– Хорошо ему со мной, понимаешь? Любит меня денно и нощно… Ласкает так, как тебя никогда не ласкал.

Марьяна сжала кулаки, ногтями впиваясь в ладони до крови. Но взгляд не отвела. Сказала резко, словно плетью хлестнула:

– Ну, так яви ему свой лик! Ты же не себя ему показываешь. В моём образе к нему приходишь, не так ли?

Лесовица взбесилась.

– Не верну! – Её вопль взорвал тишину. Деревья загудели, затрещали, будто в них пошла гниль и принялась разрывать изнутри. – И что ты делать будешь, глупая баба?!

Марьяна шагнула вперед и твёрдо сказала:

– А мне ведь тоже терять нечего… Весна придёт – я весь лес обойду. В каждый овраг загляну, под каждый камень. Найду твои кости… Василиса.

Глаза Лесовицы вспыхнули, как две пропасти, в которых бушевало адское пламя.

– Что ты сказала?..

– Знаю я, кто ты. Имя твоё знаю. Теперь дело за малым… Ты не даёшь мне выбора, а я не дам его тебе. Я переверну мир, но найду твои кости, вынесу из тьмы, закопаю в божедомке, вколочу осиновый кол, окроплю святой водой. А что будет дальше – ты сама знаешь.

Лесовица застыла. Взгляд, ещё недавно полный насмешки, затянуло настороженной яростью. Слова Марьяны вспороли в её памяти то, что она пыталась забыть десятилетиями. Скрюченное тело Лесовицы вздрогнуло, будто её ударили ледяными батогами.

Она моргнула, медленно, по-звериному провела костлявыми пальцами по губам и облизнулась:

– Ушлая ты, девка… Марьяна…

Воздух сгустился, давил. Лесовица ухмыльнулась. Но теперь в её ухмылке не было силы.

– Ты же понимаешь, что искать в лесу мои сгнившие кости – это всё равно что искать иголку в стоге сена… – голос снова потёк мёдом, но в сладости сквозила досада.

Марьяна шагнула ближе.

– Я сюда пришла не для того, чтобы уйти одна. Ты чувствуешь мои намерения, знаешь, что нет во мне страха, кроме одного – остаться без него. Я с тобой не торговаться шла. Слово моё верное: не отдашь мне мужа – я сживу тебя со свету.

Лесовица перебирала пальцами спутанные пряди своих волос.

– Так уж и быть, девка… Дам я тебе возможность.

Марьяна на миг почувствовала облегчение. Боль отступила, сердце вырвалось из ледяных тисков. Она выиграла. Она вернёт Клима.

Но этот хрупкий миг надежды рухнул, как только Лесовица снова заговорила.

– Отдам я тебе твоего ненаглядного, так уж и быть… – её голос тянулся, как гнилая тина, обволакивая, засасывая в бездну. – Но память о том, что любил он именно тебя, я у него заберу.

Снег под ногами вдруг сделался зыбким, земля закачалась, стала уходить из-под ног.

– И дам вам сроку одну луну. – Лесовица медленно наклонилась, смерив Марьяну взглядом из-под треснувших век. – Если за это время он не полюбит тебя заново, заберу его навсегда. Навсегда! – выкрикнула она последнее слово и