как хрипит? Всё-таки изурочили жену твою злые языки. Ничего. Поправим, сынок. Обойдётся. А лекарство вам сейчас одно и то же поможет.

Она пошарила в своей необъятной суме, вынула оттуда мешочек с сухой малиной, туесок с мёдом да плошку с чем-то жирным. Приготовила отвар из малины, напоила Марьяну, подала кружку Климу.

– Ох, что-то меня сморило, бабушка!

– А и ничего, и правильно. Поспи, сынок. Сейчас только руки тебе намажу гусиным жиром, и поспи. Батюшка, принеси какую-нибудь тряпицу шерстяную, погляди, что там от Ирины твоей осталось.

Афанасий пошарил в сундуке, вытащил платок. Прижал его к лицу и вдруг издал странный звук, похожий на всхлип.

– Ну-ну, будет. – Аглая тронула его за плечо. – Давай платок, подойдёт, обмотаю ему руки. Да не бойся, резать надвое не буду. Как есть, обе руки и обмотаю. Ничего, до утра сдюжит. Вернёт утром тебе платок. Мы ж понимаем: память. Скажи лучше, куда этому молодцу притулиться? Вишь, засыпает уже, бедняга.

Уложив Клима и перевязав ему руки, Аглая занялась Марьяной. Растирала ей ноги и руки, смазывала грудь гусиным жиром, добавив в него щепотку перца. Поила целебным отваром с малиной и мёдом. Шептала:

– На синем море стоит дуб, на том дубу три сучка, на тех сучках по три свечки горят, под тем дубом камень лежит, на том камне бабка сидит. Глаза оловянны, зубы железны. – Бабка! Ты умеешь ткать-прясть? – Не умею я ткать-прясть. Умею уроки, испуги, переполохи изгонять. Я ей покорюсь, помолюсь: изгони урочье из Марьяны нашей.

Афанасий сидел рядом и с любопытством наблюдал за происходящим.

– Не сиди сиднем, батюшка, помогай! Святой водицей окропи, что ли! – сказала ему знахарка.

К утру Марьяна пришла в себя и даже встала с постели. Афанасий одолжил им коня с санями да овчинный тулуп с рукавицами. Аглая выдала мешочки с травами, наказала, как принимать. Проследила, чтобы Клим надел рукавицы и закутал жену тулупом.

Когда гости уехали, батюшка, в который раз поглаживая седую бороду, дивился, как знахарка так ловко самые лютые хвори унимает.

– Чего дивишься, батюшка? – усмехнулась Аглая. – Будто тебя да твою семью ни разу не лечила?

– Дивлюсь я тому, что могу своими глазами видеть дар Божий.

Аглая не стала переубеждать. Хочется человеку верить, что на неё сам Господь снизошёл, да и ладно. Людям всегда нужно объяснение, даже если оно пустое.

– Да и водица святая помогла, – ради справедливости сказала она.

Знахарка давно с этим свыклась и не противилась: батюшка во всём видел волю Божию. Даже в её знахарских способностях. Лучше уж так, чем как за морями: с купцами доходили слухи, будто женщины-знахарки во многих землях в немилости – топят их в омуте или на костре сжигают за то, что лечат чарами. А вот к знающим мужикам отношение, напротив, почтительное. И законы эти тамошними верованиями диктуются.

В который раз Аглая помянула добрым словом князя Владимира. Довелось ей в молодости в заморских землях бывать, храмы тамошние видеть. Службы такие, что, глядя, и вправду не знаешь – на небе ты или на земле. За то и слава князю, что разум имел да решения мудрые принимал, правильного бога к себе привёл.

* * *

Зима выла вьюгами, пролежала глубокими снегами и растаяла в мутной воде ручьёв. Весна вломилась шумом половодья, криками вернувшихся птиц, капелью и пахотой в поле. Лето прогорело в сенокосах, рыбной ловле да торгах. Золотая осень разродилась не только урожаем на полях, но и новыми семьями. А потом спохватилась, что в бочке оказалось слишком много мёда и добавила туда ложку дёгтя: залила дождями, смешала дороги с грязью, выгнала мужиков на промыслы, оставив молодых баб в тягостной тоске. И снова встала зима – долгая, студёная, занесла поля и улочки, повисла в людях томным ожиданием рождественских и святочных гуляний.

Аглая подкинула в очаг несколько поленьев. Кутник заворочался за печурой, захрустел, облизывая языками пламени дровишки.

Знахарка усмехнулась, поправила кочергой уголёк и, не глядя, поддакнула в темноту:

– Слышу, старичок, слышу… Зима нынче студёная, морозы держаться будут крепкие.

Огонь вспыхнул веселее, и Кутник поднял вверх сноп искр, словно соглашаясь с её словом.

Аглая налила горячего узвара, присела за стол, слушая озабоченные бормотания хозяина.

С улицы донёсся жалобный крик… или то вьюга воет?

– Бабушка… помоги…

Нет, не почудилось – бабий голос.

Аглая распахнула дверь. Двор заметало, а посреди метели в одной ночной рубахе, простоволосая, с заплаканными глазами и красными щеками стояла на коленях Марьяна.

Очерствевшее за долгие годы сердце знахарки кольнуло острой иголкой. Аглая шагнула к дрожащей бабёнке, помогла подняться и завела в избу. Вынула из сундука тёплую свиту, накинула ей на плечи, пододвинула кружку горячего узвара.

Марьяна дрожала всем телом, зубы выбивали дробь. Но знахарка сразу почуяла – дрожь шла не от стужи. Изнутри бился холодный страх, расходился волнами в стороны.

Аглая подкинула в очаг ещё поленьев, сняла с верёвки пучок пустырника, пошептала на него и подпалила в огне. Дымным венчиком обвела вокруг Марьяны, что вцепилась в кружку обеими руками и, не мигая, смотрела в одну точку. Ну, верно – увидела бабонька страшное.

Минуло несколько минут, дрожь стихла, зубы больше не клацали. Аглая уселась напротив, ласково глянула на неё и тихо сказала:

– Ну, дочка, рассказывай… Что с тобой приключилось?

– Клим… – выдавила Марьяна и зарыдала.

– Так, дочка, соберись, – мягко оборвала Аглая. – Потом поплачешь.

– С промысла вернулся сам не свой… Почитай три месяца в тайге провёл. Пришёл пустой, без пушнины, и в глазах пустота. Я не допрашивала, хоть и странно это было. Даже в самые неудачливые годы мой Клим… – она всхлипнула, – всегда с добычей приходил. Да бог бы с ней, не бедствуем, пережили бы. Но в этот раз сердце у меня неспокойно было… Не хотела отпускать. А как ушёл – вся в надеждах была, Бога молила, чтобы на сей раз получилось.

По щеке скользнула слеза. Марьяна приложила руку к животу.

– Бабушка… пустая я. Но он никогда меня, ни разу за восемь лет не упрекнул. Мы и сюда перебрались только потому, что мать его, как шершень, зудела: гони, мол, порожнюю да нормальную бабу найди, что наследников нарожает. А он мать не послушал, увёз меня от неё подальше. Всё бросил. А ведь Клим – наследник отца своего, купца, семья их зажиточная. А он меня выбрал… Я знала, что любит меня больше жизни. Видела это в его поступках.

Аглая слушала молча. Всё, что говорила Марьяна, она и сама понимала, своими глазами видела, как