пышным. Согревал и саму хозяйку, когда ныли в ненастье её натруженные кости.

Выйдя на проторенную тропинку, Аглая неспешно пошагала в сторону монастыря. Дорога не обещала быть лёгкой. Старые ноги хоть и не болели, но уставали сильнее.

Через поля, со стороны леса, навстречу знахарке шагал Клим. За плечом сума, в обеих руках по лыковому кузовку, с горкой набитых крупной ягодой.

– Здорово, милок!

– Здрава будь, бабушка. – Клим поклонился.

– Ишь, нынче ягода какая крупная! Где это ты такую набрал?

– Да не, ягода как всегда. Это я только крупную брал, а мелкой там ещё пол-леса – другим оставил.

– Ишь ты… Для Марьяшки своей, небось, старался?

Клим улыбнулся, прищурив один глаз.

– А ты, бабушка, далёко?

– Да тут недалече, к монастырю надобно.

– Ну, Бог в помощь!

– Беги, милок, а то ягода сок даст.

Аглая перекрестила Клима и, поглядев ему в дорогу, пошагала дальше.

Старая знахарка помнила, как эта земля жила вольной жизнью. Не знала над собой ни князя, ни боярина. А теперь? Прошлым годом пришёл в их край во благочестие обратившийся боярин Ефрем, что когда-то служил у самого князя, а после гибели Бориса осел здесь. Начал строить монастырь, сам же стал в нём игуменом. С того дня леса, поля и болота на двадцать вёрст вокруг объявлены монастырской вотчиной.

Людям велено дважды в год платить оброк – и они покорно смирились. Не бедствуют: земля хоть и не южная, но хлеб даёт исправно; лес густой, дичи много – куница да соболь, добывай не хочу. Реки полны рыбы. Бортничество кормит. Воск и мёд уходят купцам, а взамен в сёла приходят редкие диковины: стеклянные бусы всех цветов, ножи варяжской работы, янтарные подвески, сушёные фрукты да бочонки с тёмным заморским вином.

Знахарка остановилась, обвела взором высокий, в два человеческих роста, частокол. Из-за него доносились голоса и звуки строительных работ. Задерживаться не стала – свернула на дорожку в сторону деревеньки Клиновки и сошла к оврагу.

Земля здесь была выбита, трава втоптана и умята в грязь. В глубоких бороздах жирно поблескивала рыжая глина. Следы копыт, полосы от волочённых брёвен. Видать, именно тут тянут лес на стройку. Жилами мертвецов торчали иссохшие корни деревьев.

Аглая спустилась вниз, тяжело перебираясь через выдолбленные ямы да кочки. Пахло гнилью и сыростью. И холод тут стоял не по погоде – тянуло от земли, как из могилы.

Знахарка вынула из сумы несколько колышков и вонзила в мягкую, изборождённую канавами почву. Прошла немного – повторила. Надобно было проверить границу до самой Клиновки да заглянуть попроведать местную травницу, узнать, не случалось ли чего. Неведомо, сколько эта брешь тут без защиты стоит – авось, и просочилась уже какая нечисть.

Из лесу донёсся низкий, надсадный храп. За ним – рваный, сиплый окрик. Аглая замерла, выставив перед собой заговорённый колышек. Совсем рядом хрястнуло, потом чавкнуло: что-то тяжёлое, мокрое и нескладное волочили по земле, разрывая почву и выворачивая корни.

Звуки то замирали, то с глухим толчком возобновлялись. Старая знахарка уже приготовилась читать заговор, но из лесу вышла чёрная, раздувающая ноздри кобыла. Следом показались гружёные брёвнами волокуши и двое мужиков.

Надсадно дыша, они прошли мимо, даже не обратив внимания на старуху. Молча помогали лошади выпихивать тяжёлые волокуши на дорогу. Знахарка взглянула туда, куда только что воткнула новые обереги: почва была вывернута, а перепачканные глиной колышки валялись на поверхности.

Аглая тяжело вздохнула. Как же быть? Не сторожить же тут, пока монастырь достроят. Но и оставлять брешь – не дело. Тот, кого она опасалась, конечно, через такую дыру не проскочит: ослабляют и удерживают его в лесу не только колышки, но и сила заговора, вложенная в каждый из них. Направлена та сила на чёрную душу колдуна.

А вот мелкая нечисть проскользнуть может. Особенно заложные и те, что померли в лесу и оборотились. Чувствуют брешь неупокоенные да вылезают на свет Божий через неё.

Знахарка воткнула обереги на места и, притоптав, пошагала в Клиновку.

Деревенька выглядела оживлённо. По улочке с криками носилась ребятня. Мужиков да баб, правда, видно не было – оно и немудрено, – жатва в разгаре. На лавках подле изб тут и там сидели старики, сноровисто плели лапти. Завидев знахарку, они уважительно закивали головами, а бегавшие и орущие дети расступались, пропуская старуху.

Аглая прошла через всю деревню и, обогнув крайние дома, вышла к нужной избе.

Зеленихи дома не оказалось. Наверняка запасы трав пополняет. Ну, ничего, обождём. Знахарка уселась на завалинку.

Травница, дородная баба с толстыми, как брёвна, ногами вернулась после полудня. Глянула на Аглаю встревоженно, мол, чего пришла, старая. Она освободилась от кузовков да сумы, доверху набитых травами, корешками и веточками, отёрла пот со лба и пригласила знахарку в дом.

– Случилось чего? – спросила Зелениха.

– Вот и я к тебе с тем же вопросом шла. Монашики порушили обереги вдоль границы.

Травница понимающе кивнула.

– Я нашим, как ты наказывала, обереги исправно выдаю. Да только, сама знаешь, не со всеми совладать можно, особенно с мужиками. Есть у нас такие, кто лихое не прочь повидать. Да только не ведают: как увидишь лихо – назад пути нет.

– Это не они лихое выискивают, а оно приманивает, поджидает, как любопытного зайчишку в силки. А заметит – просто так ужо не отпустит. С полудурков спросу нет, – сморщилась Аглая, – главное, чтобы они за собой нечисть к добрым людям не выводили. А коли им подохнуть по душе, то пусть дохнут. Чего мешать?

– Вразумить надобно… – возразила Зелениха.

– Ну и многих ты вразумила? Или, может, хоть одного за ручку вывела из пекла, а тот и рад да жизнью иной стал жить? – Она с прищуром поглядела на травницу, не сумевшую дать ответа. – Всех спасти невозможно. Да и не нужно. Оберегать надобно тех, кто не по своей воле страдает. А тех, кто наперегонки бежит за смертью, не думая ни о себе, ни о других, никакими силами не вразумишь.

– Я помню, когда впервые тебя увидала, сразу захотела ученицей твоею быть. Помнишь то время?

– А как же не помнить. Злые лета стояли. Моровые. Много тогда хороших людей не сумела спасти… А вот полудурошных – хоть отбавляй. Живучие они. Потому и от лиха их спасать не надобно.

– Тогда ты всех лечила, от деревни к деревне шла, не выбирала, кому помогать.

– Уж больше полвека прошло, Зеленка. Сколько тебе тогда было?

– Лет пятнадцать, наверное. Вот смотрю на тебя: ликом какая была тогда, такая и сейчас, а внутри надломилась.

– А