– Пришёл, другой совсем, глаза пустые, – повторила Марьяна. – Я утром проснулась, вышла во двор, а он… всех курей перерубал. И… – Марьяна всхлипнула, – пса своего, друга и помощника, зашиб. Стоял страшный, в глазах чернота, лицо и губы в крови. А потом на меня попёр, схватил и сказал то, чего никогда раньше не мог бы сказать. Сказал, терпит меня, сам не знает зачем, что прогонит да другую бабу приведёт, чтоб та детей ему нарожала. А потом…

Аглая видела всё, будто сама там была, и даже боль на щеке ощутила, но сердце болело сильнее.

– Не твой это Клим, доченька… Не твой. Это вовсе не Клим.

Марьяна смотрела в глаза старухи с непониманием.

– Как же…? Кто тогда?

– Приживало это, – ответила знахарка. – Да погоди реветь. Раз приживало тут, значит, знак хороший: Клим твой ещё жив.

– Бабушка, как же это вышло?

– Небось не хотела отпускать муженька, обмиловала всего. А и он хорош – видно, на всю тайгу о тебе думал, вспоминал ласку твою, тосковал. Вот она и почуяла его…

– Кто?

– Только одна нечисть подменыша подослать могла. Лесовица, завистливая да приставучая нечисть. Давно её поганых дел тут не видывали.

– Кто она и зачем ей мой Клим?

– Горделивая девка была, неприступная, никого к себе не подпускала, всё ждала того единственного. Тут в Горюново и жила. Василисой её звали. Такой красы ни в одной деревне не сыскать было. А случилось то ещё до Крещения, почитай век минул. Сгинула Василиса в лесу в Купальскую ночь. Долгонько её искали, да так и не нашли. Девки, что вместе с ней тогда папоротник искали, одно твердили: обернулись – а её и след простыл.

Лишь время спустя поползли по Вышени слухи. Мол, в шинке трое пьяных охотников хвалились: вышла к ним в лесу девка чудной красы. Они, дескать, не растерялись – попользовались. Ссильничали да там и бросили. А ещё через время нашли их самих – с разорванными брюхами и потрохами, развешанными на ветках.

Я тогда сразу поняла: девка либо руки на себя наложила, либо охотнички её прибили, как дело своё сделали. И рада бы помочь, да куда мне, старой, по лесам бродить. А ведь всего-то и надо было – сыскать кости Василисы да в земле схоронить, чтобы дух упокоить.

Столько лет прошло – нечисть окрепла. Не успокоилась она, и жажда мести превратила её в адову тварь, мстительную и ненасытную. И вряд ли теперь ей упокоиться хочется. Не осталось там ничего человеческого.

А что до Клима. Ведь при жизни она так и не полюбила и любимой не была. Не успела. А тут вы появились: на все двадцать вёрст такой любви, как у вас с Климом, нет. Вот и учуяла она его тоску, захотела, чтоб и её так любили. Мороком Лесовица сильным обладает. Вышла, видать, она к нему в облике твоём, заморочила. А чтоб разорвать вашу связь, послала приживалу, чурку гнилую, что облик твоего мужика принял. Надо ей, чтоб он силушку твою жизненную вытянул да в могилу свёл. Тогда и Клим с ней навсегда останется.

– Нет! – Марьяна подскочила с лавки. – Не оставлю я его! Бабушка, молю тебя, помоги!

Она встала на колени перед знахаркой, дрожащими руками взяла старые натруженные руки старухи в свои, приникла к ним губами.

– Ох-хо-хо, доченька… Стара я ужо по лесам скакать, – тяжело вздохнула Аглая, отнимая руки. – Да и…

Она осеклась, будто сказала лишнего, прикусила губу. Не нужно Марьяне знать, что старой знахарке ходу в лес нет, что там поджидает её другое, более могучее зло. И чуяла Аглая: и тут без него не обошлось. Выманивает, сучий потрох, почуял, что прикипела душой она к этой семье. Дала слабину.

Аглая прищурилась.

– Хорошо-то оно хорошо, девонька… Что не хочешь отдавать Лесовице муженька своего. Да только не просто с ней совладать. Может, и вовсе ничего не выйдет.

– Это же Клим. Мой Клим. Без него и мне жизни нет. Ты знаешь, как её одолеть? Как его вернуть? – голос Марьяны прозвучал твёрдо, хоть в глазах и блестели слёзы.

Аглая всмотрелась в девичье лицо: упрямство, отчаяние и страх переплелись в тугой узел. Знала – отговаривать бесполезно. Сказала:

– Так тому и быть.

Она поднялась с лавки, потерла ладони – суставы ныли, да виду не подала.

– Просто да не просто всё это, – пробормотала. – В лес я сама не пойду. Но как её найти, подскажу. А там уж сила твоей любви поможет, коли любовь твоя крепкая.

Марьяна слушала внимательно, боясь пропустить даже самое малое словечко.

– Над бабами власти у неё нет, кроме как приживалу натравить, – продолжала Аглая. – Сама не тронет. Разве что словами будет изводить, испытывать на прочность.

Она подошла к сундуку, подняла крышку, достала пожелтевший лист.

– Грамоте обучена?

Марьяна кивнула.

– Читай отсюда, – показала пальцем на выцветшие строки. – Заговор это. Чтобы в лесу, кроме Лесовицы, никто тебя не почуял. Там всякого бродит.

Марьяна приняла лист.

– Как мне туда попасть?

Аглая вздохнула.

– Пойдёшь в лес, одёжу наденешь наизнанку. Уйдёшь глубже – ночи дождись. К лесу спиной обернись и так шагай дальше, в самую глушь. Поймёшь, что на месте, когда тихо станет. Лес задержит дыхание, ни звука не услышишь. Следов в снегу за тобой не останется.

Марьяна перевела дух, но Аглая не дала ей времени на сомнения.

– А дальше – дело за тобой. Хватит ли тебе любви, чтоб бороться… С мужем уйдёшь или одна – только от тебя зависит.

Она задержала взгляд, предугадывая мысль несчастной молодки.

– А с тем, что у тебя в доме сидит, я разберусь. Есть у меня заговор: если не убьёт – так скрутит как следует.

Аглая достала из сундука тёплую одёжу, подала.

– Домой за своим не суйся. Опасно это.

Марьяна натянула вещи наизнанку, обняла старую знахарку.

– Спасибо, бабушка…

И вышла в стылую мглу, оставив ведунью с непреодолимым чувством вины. Только что своими руками Аглая толкнула девку на смерть.

* * *

Проваливаясь по колено в снегу, Марьяна пробиралась в глубину леса.

Она повторяла, как молитву:

– Иду, любимый. Иду, родненький. Никому тебя не отдам.

Лес затаил дыхание. В неподвижном воздухе даже мороз потерял силу: не кусал щёки, не пробирался под одежду.

Марьяна остановилась. Развернулась к деревьям спиной. Сердце стучало ровно, тяжело. Страх, отгоняемый решимостью бороться до конца, пока не пришёл.

Шаг назад. Ветка царапнула щёку, оставляя тонкую полосу жжения.

Второй. Ступня увязла в снегу, вытаскивать пришлось с усилием.

Третий. Подол зацепился