горлу. Она резко села, пытаясь справиться с внезапной дурнотой, но через секунду бросилась к двери. Едва ступив на улицу, скрючилась в болезненном спазме.

Прохладный воздух ударил в лицо, но легче не стало. Выдохнув, вытерла рот дрожащей рукой, пошатнулась, вернулась в дом.

На вешалке не висела одежда Клима.

Слёзы хлынули сами собой. Марьяна осела у стены, обняла колени, разрыдалась.

Как эта тварь могла победить? Может, она была права? Может, Клим не так уж и любил, раз поддался её чарам?

Марьяна вскинула заплаканное лицо, обвела взглядом дом. Их дом. Каждая доска, каждая полка, лавка, стол – всё сделано с любовью. Всё сделано для неё. Для них. Для их семьи.

Взгляд упал на полку у кровати. На ней стоял резной деревянный коник. Марьяна поднялась, взяла коника с полки и прижала к груди. И тут же почувствовала исходящее от игрушки тепло. Оно проникло в душу и расцвело внутри луговыми цветами, соловьиным пением обласкало слух, тронуло волосы тёплым ветром.

Она погрузилась в воспоминание: руки Клима – сильные, привычные к грубой работе, но бережные – выводили плавные линии гривы; палец скользил по дереву, проверяя, не осталось ли заусенцев. Марьяна шагнула к мужу, опустилась перед ним на колени. Клим отложил нож, вытер её слёзы.

– Солнышко моё ясное… – тихо сказал он. Погладил по волосам, привлёк к себе, укрыл в объятиях. – Ты моя жизнь. Моя судьба. Моя радость. Бог не дал нам дитя, но дал друг друга. И такую любовь, что жизни не хватит ею насытиться. Не печалься, родная. Ты есть у меня, а я у тебя. Больше нам никого не надо.

Слёзы капали на коника, впитывались в светлую древесину, оставляя в ней частичку печали и их сильной, светлой любви.

Марьяна рванулась к двери, натянула полушубок наизнанку и побежала в лес.

Мчалась, как волчица, продираясь сквозь бурелом. Ветки цепляли за руки, царапая нежную кожу, хлестали по лицу. За ней тянулся след – словно от раненого зверя.

Она не думала. Не чувствовала холода. В висках билось одно: вспомни.

Лесовица вышла не сразу. Заставила ждать. Но когда явилась – от её гнева невозможно было скрыться. Ветер взревел, закручивая снег в бешеные вихри, деревья скрипели, вырываясь из замерзшей земли с корнями. Темнота колыхнулась, и она выплыла из неё – тень в тени, злая, как хищник, у которого пытаются отнять добычу.

А потом прыгнула. Костлявые руки-ветки впились в горло Марьяны, сухие, шершавые коряги. Когти резанули нежную кожу на шее, кровь тонкими струйками потекла по груди, дыхание сбилось. Мир пошатнулся.

– Я же предупреждала тебя! – завыла она, тряся Марьяну, как тряпичную куклу.

Марьяна судорожно глотала воздух. Она сжала пальцами запястья Лесовицы, заглянула в чёрные, бездонные провалы глаз и прошептала:

– Дай хоть разок на него взглянуть… Последний раз…

Лесовица склонилась ближе, выдыхая ей в лицо зловонный смрад.

– У нас был уговор!

Боль пронзила Марьяну, но она стиснула зубы, проглотила горечь.

– И всё же… Позволь мне попрощаться.

Гнилая коряга всё же сжалилась. Лесовица разжала пальцы, её сучковатые руки соскользнули с горла, оставляя багровые полосы и кровавые подтеки.

Но согласилась не сразу. Металась кругами, выкручивала сухие руки-ветки. Раздумывала. И наконец исказила лицо в уродливой ухмылке.

– Хорошо… – процедила сквозь стиснутые зубы. – Прощайся. И чтобы духу твоего тут больше не было!

Воздух задрожал, словно покрытая рябью озёрная гладь.

Из марева вышел Клим. Такой же, каким его помнила Марьяна. Высокий. Сильный. Родной.

В его глазах застыло недоумение, будто он только встал, но ещё не очнулся от долгого, вязкого сна.

Марьяна шагнула вперёд. Тихо. Словно боялась спугнуть. Коснулась его руки, прижалась щекой.

– Миленький… – её голос дрогнул, наполняясь слезами. Она вынула из-за пазухи лошадку и вложила ему в руку.

Клим не шелохнулся. Но смотрел. И в глубине его глаз, медленно, неуверенно, загорался свет.

Тот самый. Настоящий. За спиной Марьяны раздался звериный вой. Лесовица заметалась в бешенстве, стала драть воздух пальцами, осы́пала проклятиями. Но сделать уже ничего не могла.

Клим пошатнулся, моргнул, стряхивая морок.

– Марьяша…

Его голос прозвучал иначе. Не так, как в последний месяц. В нём снова была теплота. Та самая, которую высасывала из него, но не смогла высосать до конца злобная, ненасытная тварь. Марьяна вскинула на него мокрые от слёз глаза.

Улыбнулась сквозь боль и страх. Сквозь всё, что пришлось пережить.

– Миленький, родной… пойдём домой.

Клим вздохнул глубоко, жадно, будто только сейчас по-настоящему проснулся. Он сжал её ладонь крепче. И они пошли.

За спиной раздавался вой, полный ненависти, безумия, агонии.

Лесовица металась среди деревьев, завывала, срывала голос в проклятиях:

– Будьте вы прокляты! Пусть вас сгложет горе! Пусть сгинете в муках!

Но Марьяна и Клим больше её не слышали. Лес отступал, тьма рассеивалась перед ними. Впереди ждал дом.

* * *

Следующей осенью, аккурат в ночь Мораны, Марьяна родила сына. Аглая приняла мальчика на свет. Держа его на руках и глядя в счастливые глаза родителей, сказала:

– В сыне вашем – великая сила. Долгие годы я искала себе преемника. Мне давно пора на покой. Ваш сын станет моим учеником, сильным знахарем. В семь лет заберу его на обучение.

Марьяна, измученная родами, сползла с кровати, кинулась в ноги знахарки, взмолилась не отнимать у неё единственного, такого долгожданного ребёнка. Клим стоял рядом и молчал. По его щеке катилась слеза.

Аглаю раздирала их боль, но время поджимало: если не передаст знания – погибнут все, весь народ горюновский и вышенский.

Но и силком отнять дитя она не могла. Материнская мука была ей не чужда.

Она вложила кричащий кулёк в руки Клима и, уходя, сказала:

– В следующий раз вы не воспротивитесь… Не сможете отказать.

Навий венок

Летний ветерок легко смешал запахи влажной земли, молодой травы и свежей древесины.

Клим решил начать строить избу пораньше, до покосов, пока не наступили главные летние работы. Того и гляди, женится сын. Так пускай ведёт молодую жену в новый дом – рядом с родительским.

Они налаживали третий венец. Ефим уже здоровый мужик, вон как ловко работает топором – любо-дорого посмотреть! Клим залюбовался сыном, засмотрелся. Вдруг со стены сорвалось бревно, придавило ногу. Ефим подскочил, легко откинул, спросил с тревогой:

– Батя! Как ты?

– Вот же, мать честная! – охал Клим, прыгая на одной ноге. – Видно, старею, неуклюжим становлюсь.

Из дома выбежала Марьяна: она всегда чувствовала, когда мужу угрожала опасность или случалась неприятность вроде нынешней.

– Климушка! Как ты, родной? Ну-ка ступи на